— Ты пожалеешь, — сказал он.

— Уже нет.

Я вышла. Только оказавшись в коридоре, позволила себе один судорожный вдох. Меня трясло так сильно, что пришлось прижаться плечом к стене. Щека горела, ладони были ледяными, сердце колотилось где-то в горле. Я не плакала — ни одной слезы. И это было странно, потому что раньше я плакала часто: от обиды, от бессилия, от того, что не понимала, как так вышло — снаружи у меня жизнь, которой завидуют, а внутри — ощущение, что меня медленно стирают. Но слёзы кончились, наверное, их просто выжгло.

Я поднялась на второй этаж в нашу спальню — просторную, дорогую, безупречную, как номер в отеле, в котором никто никогда по-настоящему не жил. Здесь всё было красивым: свет, текстиль, мебель, даже воздух. И всё — чужим. Я подошла к зеркалу. На щеке проступал розовый след — не яркий, не страшный, почти незаметный. Как и всё в нашем браке: с виду — ничего особенного, не синяки, не крики за закрытыми дверями, не кровь на полу. Всего лишь тон, после которого у тебя леденеют руки. Всего лишь запреты, поданные как забота. Всего лишь изоляция под видом безопасности. Всего лишь жизнь, в которой у тебя отняли право быть собой так аккуратно, что ты не сразу заметила, как исчезла.

Я смотрела на своё отражение и вдруг подумала, что совершенно не помню, какой была до Влада: громкой, смешливой, дерзкой, живой? Он не сломал меня сразу, он делал это медленно: сначала убрал из моей жизни всех, кто мог говорить со мной честно, потом убедил, что мои желания — капризы, потом внушил, что мир опасен, а он один знает, как правильно, потом приучил сомневаться в себе раньше, чем в нём. И я почти исчезла. Почти, но не до конца.

В дверь постучали, я вздрогнула.

— Ева Андреевна? — тихо позвала Лида, домработница. — Вам принести лёд?

Несколько секунд я не могла ответить, потом подошла и приоткрыла дверь. Лида смотрела на меня встревоженно, но привычно опустив глаза. В этом доме все давно научились ничего не замечать, особенно то, что замечать страшно.

— Нет, спасибо, — сказала я.

Она замялась, потом вдруг шёпотом произнесла:

— Он уехал.

У меня внутри всё сжалось:

— Куда?

— Не знаю. Сам сел за руль. Без водителя.

Я кивнула, закрыла дверь и только тогда поняла, что сейчас самое опасное время — не когда Влад рядом, а когда он уехал в таком состоянии. Потому что молчащие мужчины с властью всегда опаснее кричащих. Я подошла к окну. Во дворе было темно, фонари подсвечивали снег так, что он казался почти синим. Ворота были закрыты, охрана на месте, дом спал своей дорогой, вылизанной, мёртвой жизнью.