Влад повернул голову резко, очень — на адвоката, потом на меня. И в его взгляде впервые за всё время мелькнула не просто злость — тревога. Настоящая. Его юрист тут же поднялся возражать: не относится к предмету, попытка затянуть, недоказанные предположения, давление через медиа, не тот процесс. Стандартно, предсказуемо. Но судья уже попросила предоставить пакет для ознакомления. Я видел, как Ева медленно села рядом со мной. Пальцы у неё дрожали — не от слабости, от перегруза. Я накрыл её ладонь своей под столом, не сжимая сильно, просто давая тело, о которое можно вспомнить, когда вокруг слишком много формулировок. Она чуть повернула руку и едва заметно переплела наши пальцы. Маленькое движение. Но у меня от этого движения внутри прошёл такой тяжёлый, тёплый ток, что пришлось напомнить себе: сейчас не время для этого, сейчас — добивать.

Судья листала документы спокойно, долго, задавала вопросы коротко, адресно: почему подписи Евы стоят на согласованиях, к которым она не имела полного доступа? Почему часть расходов фонда прикрывается её публичным участием в мероприятиях? Почему блокировка средств совпала по времени с началом публичного конфликта? Почему сразу после её выхода в публичное поле была запущена медийная линия о нестабильности? Каждый такой вопрос был не приговором — гораздо хуже: каждый вопрос отнимал у Влада право на образ безупречно обеспокоенного мужа. Он ещё пытался держаться, даже отвечал внешне ровно: про сложности бухгалтерии, про доверие к команде, про попытки оградить супругу от лишнего стресса, про то, что блокировка средств имела технический характер, про то, что публичная активность Евы действительно выглядела эмоциональной. И тут снова встала она — не дожидаясь разрешающего жеста, просто потому, что почувствовала момент. Я видел это по тому, как она вдохнула, как выпрямилась, как перестала моргать так часто. Ева уже не отбивалась — она вошла во вкус собственной правды.

— Можно? — спросила она судью.

Та кивнула.

— Я хочу уточнить, — сказала Ева, глядя не на судью, а прямо на Влада. — Когда вы говорите, что ограждали меня от бухгалтерских деталей, это звучит как забота. Но на деле это значит, что вы использовали моё имя там, где мне не давали полной информации. Когда вы говорите, что блокировка средств была технической, это звучит как процедура. Но на деле это значит, что вы попытались лишить меня финансовой свободы сразу после того, как я перестала молчать. И когда вы говорите, что моя публичная активность была эмоциональной, вы снова называете эмоцией то, что вам неудобно слышать.