— Всё.

Она посмотрела на меня, и в её глазах было не торжество — усталость, ошеломление и ещё какое-то новое, твёрдое спокойствие.

— Это только начало, да?

— Да.

— Хорошо.

Вот так. Не «боже, за что мне это», не «я больше не могу» — хорошо. Я бы, наверное, поцеловал её прямо там, если бы не увидел краем глаза, как к нам идёт отец — медленно, один, без Влада, без юристов. Уже интересно. Я выпрямился. Ева тоже заметила, пальцы у неё на папке чуть напряглись. Отец остановился напротив. Несколько секунд просто смотрел на дочь, а потом сказал то, чего я не ждал от него сегодня вообще:

— Ты… сильно изменилась.

Не извинение, не поддержка, но и не осуждение — сдвиг.

Ева подняла подбородок:

— Мне пришлось.

Он кивнул очень медленно. Глаза его скользнули ко мне, потом обратно к ней:

— Я был неправ в одном, — сказал он. — Я думал, что ты просто упрямишься и тебя ведут эмоции. А сейчас… — он осёкся, — сейчас вижу, что ты действительно всё понимаешь.

Я не шевельнулся, не вмешался — это был не мой момент. Ева смотрела на него долго, слишком долго для простой фразы, потому что в ней сейчас боролось всё: старая дочь, новая женщина, обида, надежда, гордость, жажда услышать больше и страх снова не получить.

— И? — спросила она тихо.

Отец выдохнул тяжело:

— И я не должен был говорить тебе тех слов.

Вот это уже было почти извинение — не полное, не тёплое, но настоящее настолько, насколько этот человек вообще умел. Ева побледнела на долю секунды, потом сжала губы:

— Не должен был, — согласилась она.

Он кивнул снова, помолчал и сказал:

— Если тебе понадобится помощь… юридическая, финансовая, любая… я не на стороне Влада.

Тишина между ними стала густой, больно густой, потому что даже хорошие слова, сказанные слишком поздно, не лечат — они только перестают добивать. Я видел, как у Евы дрожит нижняя ресница, но голос у неё остался ровным:

— Мне понадобится время.

— Я понимаю.

И вот в это «понимаю» я не поверил до конца, но он хотя бы пытался. Отец ушёл — не обняв её, не коснувшись, но и не отвернувшись окончательно. Для мужчины его склада это был большой шаг, для женщины, которую он ранил — недостаточный, и всё равно важный. Ева проводила его взглядом, потом очень тихо сказала, не глядя на меня:

— Если я сейчас начну плакать, это будет ужасно некстати.

— Тогда не здесь, — ответил я.

Она повернула голову. И в этот момент за нашими спинами раздался голос Влада — низкий, почти лишённый выражения:

— Это ещё не конец.

Я обернулся. Он стоял у выхода из зала — один. Лицо уже снова собрано, но глаза нет: там было слишком много злости для человека, который по-прежнему якобы сохраняет достоинство.