Обнаружила себя в своей спальне, дверь была приоткрыта, и я остро ощущала, насколько безмолвным стал дом, когда и семинарист не бубнил, и плакальщиц не было, и умаявшаяся прислуга притихла, закончив все хлопоты. В глазах пекло, но, скорее всего, от недосыпа. Я пересела на кровать и, подложив подушки под спину, откинулась. Сейчас еще немного, и если Дуня не придет сама, пойду кликну ее.
Веки были тяжелыми, хотя на стрелка на часах только перевалила за восемь вечера. Мне казалось, я сделала всего несколько вдохов, но провалилась в тяжелую вязкую дрему, из которой меня выдернул громкий стук. По ногам тут же потянуло сквозняком.
Я вскинулась, по-совиному хлопая глазами.
Тихий скрип, и тишина. Я поднялась, чтобы посмотреть, в чем дело. На пороге помедлила и на всякий случай прихватила подсвечник. Всяко оружие.
Но в коридоре было пусто. А напугало меня распахнувшееся от ветра окно. То самое, у которого я глотала свежий воздух в ночь смерти Гавриловой.
Чувствуя, как пронизывает ворвавшийся в дом февральский ветер, хватает меня за щиколотки, я настороженно приблизилась к окну. Пальцы, которыми я сжимала подсвечник свело намертво, латунь словно вплавилась в ладонь.
Сводной рукой я похлопала по портьере и выдохнула, когда за ней никого не обнаружилось. Выглянула в окно. Мелкий снег, припустивший с вечера, превратился в метель, и порывы бросали мне в лицо колючие хлопья.
Но как же оно открылось? Я ведь точно его запирала, еще и шпингалет проверила. Открывать его никому бы в голову не пришло. Что-то тут было не так. Снизу послышался голос Акулины, зовущей на кухню Дуню совершенно обыденно. Никакого волнения, значит, паникершка-горничная ничего не слышала.
Может, и впрямь я себя накручиваю. Мало ли.
Только вот по ногам продолжает дуть. И тянет, кажется, из открытой двери спальни Гавриловой. Сглотнув, я прошла в комнату. Как будто все по-прежнему. Так же стоит стол посередине, притащенный, чтобы поставить гроб. Беспорядка нет. Мне становилось все более жутко. А когда я в тусклом свете свечи заметила, что нижний ящик комода выдвинут, меня мороз пробрал. И я чуть не завизжала, услышав тихий скрип, но зажала себе рот рукой.
В глазах потемнело от облегчения, когда я поняла, что это всего лишь створка окна поддалась ветру. Да что ж все окна-то распахнуты! Акулина решила проветрить после благовоний?
Я взяла себя в руки, поставила на комод подсвечник, нашарила фосфорные спички, лежавшие рядом и, чиркнув, зажгла трехрожковый канделябр, которым пользовалась тетка при жизни. Света стала больше, мрачные тени брызнули в углы, и даже дышать стало легче. Никогда бы не подумала, что я такая впечатлительная.