Господи, какие глупости меня волнуют!
Опустившись на край стула, я уставилась в окно на медленно кружащиеся снежинки. В тяжелой голове царил сумбур из мыслей. Ничего связного, но то одна, то другая как будто всплывали на поверхность темной зыбкой поверхности сознания.
Никифор и его тайное проживание в городе…
Самсонова тайком разъезжающая на черном экипаже, запряженном вороной парой…
Несносный князь и его дела на почте…
Почтамт… Опять Никифор…
Бумажка эта, мной найденная…
Письма, запечатанные по-особенному…
Слежка за домом…
Последняя мысль заставила меня подняться и подойти к окну. Сделала я это, чтобы убедиться, что никакой слежки нет, однако я приблизилась в тот момент, когда с того же самого места снова тронулся экипаж. На этот раз я не успела разглядеть ничего, но была абсолютно уверена, что это была та же самая.
Глава 14
Утро я встретила почти невыспавшейся.
Накануне поднявшаяся ко мне, чтобы распустить корсет, Дуня застала меня у окна. Экипаж давно скрылся из вида, а я все смотрела в ночную тьму. Меня одолевало беспокойство. Впрочем, это было неудивительно, учитывая, что как только я очнулась в этом мире, получила по голове.
Я не знала, была ли это попытка убийства, или кто-то преследовал другие цели, но повторения не желала никоим образом. А вокруг творились таинственные дела. Мутные.
Сказать или нет Дуне, про экипаж?
Я покосилась на горничную. Нет. Если кому и говорить, то не ей. Дуня была завзятой сплетницей из тех, что при каждом новом пересказе приукрашивают историю, добавляя деталей. К полицмейстеру тоже не пойдешь. Даже если у меня примут заявление, несмотря на репутацию барышни не в себе, состава преступления в том, чтобы экипажу стоять на другой стороне улицы, нет. Да и как разыщешь? Коляска явно личная. Сколько их черных во всем Светлоярске? Все? По уличным извозчикам не пробежишься.
Как бы ни было прискорбно, но мои подозрения выглядят беспочвенными. Для обращения в полицию нужны основания посерьезнее.
Полночи все крутила в голове, что бы это все могло значить. И мерещилось мне, что все странности последних дней неспроста. Так и проворочалась всю ночь.
Встала вялая и заторможенная. Ну может, оно и к лучшему. Никогда не любила похороны. Нет, мало кто наслаждается такими печальными событиями, однако, как я посмотрю, окружающие относились к этой стороне жизни прагматичнее и спокойнее. Возможно, связано это было с тем, что смерть Гавриловой не была ранней или скоропостижной. Старая женщина ушла из жизни тихо во сне, что могло быть естественнее?
Мне же все это давалось тяжело. Всплывшие воспоминания о смерти папы угнетали. Я ушла в себя, отрешилась. И просто действовала, доверясь автоматизму тела Басаргиной, который пока еще меня не покинул. Пару раз я возвращалась в реальность и находила себя в окружении людей, плетущихся за гробом, или на поминках, когда кто-то смутно знакомый произносил прощальные слова, упоминая достойные качества Ариадны Пантелеевны. К тому моменту, как все завершилось, я чувствовала себя, будто весь день таскала воду из колодца.