Глава 25
Сначала я не поняла, что произошло. В груди оборвалось от испуга и в ушах зашумело. А потом резкой оболью обожгло пальцы, которыми я все еще придерживала воротник пальто. Жесткая колючая веревка впилась в пальцы, и я осознала — удавка.
Отодрать ее от себя сил мне хватало.
Господи! Мы же в трех шагах от людной улицы! Надо только закричать!
Но вместо полноценного крика из сдавленного ужасом горла вырвался только хрип и невразумительное:
— По… ите!
Это поскуливание никто не услышит, но напавший на меня решил перестраховаться: сильнее надавливая на веревку, он потащил меня вглубь, понимая, что, когда не придется отвлекаться, расправиться со мной удастся в два счета.
Браслет! Надо порвать браслет, и плевать, что я останусь в самом эпицентре. Белозерский что-то говорил про последствия, но сейчас я ничего этого не помнила. Я плохо соображала. Подумать только, как страх и неожиданность парализуют все мыслительные процессы, а инстинкты замкнулись на борьбе за возможность дышать.
Попытаться разорвать браслет — означало отпустить веревку, а мои руки единственное, что сейчас спасает меня. Это и то, что бандит натужно сопя пытается увлечь меня еще на несколько шагов внутрь проулка. Я упиралась пятками, пыталась давить на ноги злоумышленнику. Мне бы только минуточку… Но мерзавец пыхтел, обдавая меня водочным духом и запахом бочковых огурцов с чесноком.
В голове путалось, и мне казалось, что все происходит вечность. Время растянулось в мучительную бесконечность, еще немного, и пальцы мои совсем ослабнут, Костяшки уже больно вдавились в горло. Еще одно небольшое усилие, и н станет Басаргиной Ирины Константиновны.
Пальцы занемели, глаза заволокла чернота. Обреченность и неверие в возможность трагического исхода боролись внутри, боролась и я, пока еще были силы. Отчего-то в ушах зазвенели церковные колокола, которые спугнул грохот хлопнувшей двери, а в следующий миг я рухнула на колени, хватая ртом воздух.
— Ира, Ириша… — как сквозь толщу воды доносились до меня глухие призывы.
Осознав, что меня опять трясут чужие руки, я с, наконец, прорезавшимся воплем бросилась лупить кулаками чужака.
— Ириша, все… все… — не обращая на мои попытки причинить вред, кто-то большой огромный вжал меня в себя, поглаживая покосившийся капор, кажется лишивший меня клока волос.
Уткнувшись носом в тонкую рубаху, сквозь которую проступало тепло живого тела, я зарыдала, почти завыла.
— Тш… Все, все…
Какое все? Я заплакала еще громче, рыдания раздирали горло, вставали комом, напоминая об удавке. Сколько прошло времени, прежде чем я смогла посмотреть на человека, баюкавшего меня в своих объятиях в проулке у ресторации, не знаю.