Глава 3
Отца Павла я побаивалась иррационально.
Фактурой своей он больше напоминал кузнеца в рясе, нежели служителя божьего, и взгляд его был светел и остер. Говорил батюшка гулким хорошо поставленным голосом, который обступал и окутывал, создавая ощущение проникновения в каждый уголок души.
В той своей жизни я была совсем не религиозна и далека от обрядов, но в глубине души, конечно, желала верить, что есть что-то высшее, разумное и прекрасное. Что, однако, не мешало мне на него не надеяться, а жить согласно обстоятельствам.
Здесь же вера была столпом бытия людского, и игнорировать ее не выходило никак, а я так и не определилась в своей искренности, когда повторяла за теткой молитву. И раз тут молились и в душу веровали, могли бы и подмену сущностей расценить, как бесовство или одержимость. Вроде бы в девятнадцатом веке в Российской империи ведьм не жгли, да и вообще это не наша забава была, а заграничная, но боязно. Быть признанной скорбной душевно меня никак не прельщало.
— Благословите, святой отец, — пробормотав, я почти ткнулась лбом в богатырскую грудь. Взглядом встречаться не хотелось, хоть за пазухой у меня не было ни одного камня. Да только взгляд отца Павла доставал до нутра. Что неудивительно. Приход большой, служит батюшка давно, опыта жизненного ему не занимать. Думаю, что уж он получше доктора во многих вещах разбирался.
— Господь с тобой, — басовито промолвил отец Павел. Посопев на мою макушку, добавил: — Уже не хворая, в церковь приди. Тебе служба поможет у бога спросить, как быть дальше.
Я поежилась. Как есть, насквозь видит.
Таинство я все в углу простояла так, чтобы свет на меня не падал. Акулинка только раз и подошла сказать, что бабки обмывальщицы-плакальщицы пришли, как батюшка закончит, их черед настанет.
Тягостно, муторно. Только не от потери, а от страха перед будущим. Знаю, что надо взять себя в руки. Никогда размазней не была. Мама погибла, когда я еще маленькая была. Отец… Настоящий отец умер, единственный близкий человек, я выдержала. Вылезла из финансовой ямы, проблемы вот только с собственным здоровьем решить не успела… И сейчас выберусь.
Как-то же мне удалось две недели нераспознанным подлогом остаться.
Вот и речь моя постепенно меняется, главное, чтобы мозги не стали так скрипеть, как у закостеневшего окружения. Да, небось, и не все вокруг подобно заскорузлы. Мне ж только окружение теткино попадалось, а оно в возрасте уже, когда люди убеждениями своими дорожат пуще разума. Молодежь, наверное, поживее.
Многое мне, разумеется, и сейчас незнакомо, неподвластно, но память прежней Ирины пока не подводит в той части, что мне открыта.