— Нет, ты что! — он рассмеялся. — Кто меня пустит на Станцию? Разве как урода подберут, на стерилизацию или на органы. Раньше они этим и занимались — набредут на гнездо, газом усыпят и стерилизуют самок, чтоб не размножались. Потом бросили, всё равно без толку. Великая Степь щедро родит уродов, но щедро и уничтожает.
Этот карлик бредил. Он говорил непонятные вещи, да таким языком, что Рахель и половины разобрать не могла, на смеси горной речи и скотского лая.
— Живут сами по себе, Договор не нарушают, приторговывают с кочевниками по малости, с шахтами и развитыми копями — побольше, но сами по себе. Я станцию услышал и посмотреть вылез. Их же мало осталось. Это, может, последняя в Степи, или предпоследняя.
— Кто⁈ — раздражённо переспросила Рахель, её короткая женская грива гневно встопорщилась. — Что⁈ Змея-Праматерь, тебя что, крас-сная жаба в дес-сну ужалила? Я не понимаю твоей речи! Ты лаешь, будто с-скот!
Карлик отскочил опасливо, но убежать был не в силах, Рахель его чрезвычайно интересовала, причём больше, чем прошествовавшая только что гигантская черепаха.
— Ну-ну! — забормотал он успокаивающе, вытянув небольшие ладошки и оглядывая возвышающуюся над ним плечистую и крепкую Рахель. — Не кипятись, сестрёнка-репти, может, ты из кочевников, отбилась от табора? Но те песчаные в крапинку да помельче, прабабка моя кочевницей была, нет, ты не кочевница… Ты… Из банды Горына! То-о-очно, как я сразу не догадался!
Он радостно запрыгал и принялся вытаптывать траву, заискивающе виляя хвостом без единого кольца. Значит, его род был беден. Рахель свысока и отчасти презрительно глядела на ужимки карлика. Он вёл себя непочтительно, как детёныш или дурачок, которого отвергла мать. Тех община сбрасывала в Гейзер юными.
— Так я вас обожаю: разбойнички, это так романтично! А про Горына песню написал! — камнепадом тарахтел карлик. — Хочешь спою?
Он с готовностью выхватил инструмент из-за спины, но не запел. Рахель уже не знала, что и думать. Она решительно хотела объясниться.
— Я не знаю Горына. Я пришла за с-самкой хумо, — терпеливо, как могла, пояснила она. — Ибо выродился с-скот. У тех дра, на с-станции, есть с-скот, я с-слышала дух.
Её чуткие ноздри раздулись, когда она понюхала впалый след черепахи, ветер всё ещё доносил тонкие запахи хумо. Карлик вытаращился.
— Они дадут мне с-самку? — продолжила Рахель. — Если нет, с-скажи, где у вас-с торжище. Имею металл на обмен.
Она махнула хвостом, показывая кольца. Её собеседник замер, пасть приоткрылась, обнажая кривенькие слабые зубы, а чешуя прижалась так тесно к коже, что сменила цвет. Это была окраска страха, он испугался, словно нашкодивший ребёнок, пойманный за грязной игрой. Рахель даже оглянулась, нет ли какой опасности, но боялся он, кажется, её. Карлик отступил ещё на несколько шагов и оглянулся по сторонам, словно тоже искал, нет ли кого в округе кроме них двоих, не прячется ли в высокой траве соглядатай, убедился, что никто больше не слышал их беседы и тихо зашипел: