— Адам… — холодно сказала ня за спиной.
— Няня… — со вздохом ответил он.
Та молчала, и он поднялся на ноги, стараясь, чтобы ни единый мускул лица не показал, как ему больно.
— Идти с-сможешь?
Она была вся в крови, даже короткая юбка термухи, которую ня носила постоянно. Хвост нервно ходил туда-сюда, короткая грива топорщились. Сейчас заведёт свою пластинку: «Ты с-слаб, ты не воин, с-слишком юный». Да плевать, первый, что ли, раз? Поворчит и бросит, никуда не денется. Она даже на ринг его всякий раз пускала с неохотой. Каждый собственный шаг приходилось выгрызать зубами.
— Ещё раз, гадёныш, полезешь поперед няньки в пекло — хвос-ст оторву!
Однако Адам прекрасно знал, как успокоить ня. Поэтому просто подошёл и обнял её холодное твёрдое тело, лицом прижался к чешуе на груди, более светлой и тонкой, чем спинная, хоть и больно из-за рёбер было. Услышал, как внутри её большого тела размеренно бьётся сердце.
И, как всегда, злая твёрдость могучих мышц от простого прикосновения ушла.
— До края Степи? — спросил Адам.
Няня молчала, видимо, всё равно сердилась за ночное самоуправство.
— До края Степи? — повторил он.
Та, словно нехотя, ответила:
— До края…
И потёрлась щекой о его макушку.
Глава 11 Подарок
Отлеживался он в норе тех самых оседлых тлеводов, радых до чрезвычайности избавлению от давнишних врагов и приютивших своих спасителей «хоть до края Степи». Книг у них не было, ни единой, не то, что дома, читай — не хочу. Заняться Адди было нечем, впрочем, он играл в шашки с их юрким внуком, бесконечно лезущим в постель.
С одной стороны Адди нервировала тяга репти прижаться к человеку, прикоснуться, немедленно убалдеть, но с другой стороны была она привычной как ветер, несущий вечный запах ковыля и горящего торфа. Просыпаясь затуманенным, всё ещё под действием трав, которыми поила его ня, он находил мальчишку у себя под боком, вытянувшегося в шнурочек и притворявшегося спящим в расчёте на то, что вдруг горячий дядя-люд поверит и гнать не станет. Адам гнал, потому что болели туго перевязанные рёбра и настроение было так себе.
Пил тлиное молоко сколько влезет, к концу второго дня обпился, уже смотреть не мог, один сыр и хавал, как на праздник — ради него фермеры откопали тёмно-зеленую, душистую головку в мешке, только ощущения радости не было. А ведь он так любил праздничный движ, а какой на ферме движ пс-су под хвост? То ли дело ярмарка, там народу — не протолкнуться, и с девчонками можно потрепаться, людскими, конечно, очень они ему нравились, каждая была такой милой и нежной — сам обнял бы, а вот женщины постарше его пугали и ввергали в трепет. В толпе торговцев и менял они призывно и дурманяще пахли сладким потом и духами, жаркими подмышками и складками зрелых тел, их груди распирали термухи и так натягивали лямки лифчиков, что даже голова кружилась. Хотелось прижаться, убежать и рухнуть без памяти — всё сразу. И Адди им нравился, женщины всегда улыбались ему и старались накормить, приласкать, что смущало и радовало, да только ня утверждала, что рано ещё спариваться. Где-то она прочитала в старой книге, будто бы люди спариваются по достижению восемнадцати лет, Адам ждал этих восемнадцати, как грозы после засухи. Осталось несчастных три года! А пока старался няню не гневить, ибо в гневе она была ужасна, о да-а-а…