— Может.

До самого ресторана она молчала. Думала. Точно думала. И Лука не отказался бы заглянуть в ее мысли. Может, и для него место в них нашлось?

Или лучше не лезть?

И вообще, какое отношение это имеет к делу? Верно, никакого. А запрос он отправит. Пусть пошлют кого-нибудь побеседовать с университетским начальством, глядишь, и объяснение найдется.

И с преподавательшей этой, у которой любовь приключилась.

Да и по девице, которая самоубилась, дело отыскать бы надо. Если оно вообще было, это дело.

Зачем ему это? Лука точно объяснить не мог. Просто знал, что стоит. Заодно и старого приятеля из отдела по борьбе с наркотиками надо бы дернуть. Услуга за услугу… глядишь, чего и прояснится, ну, помимо того, что покойный был редкостным засранцем.

В заведении тетушки Ди пиликала музыка. Старый автомат, примостившийся в углу, хрипел и поскрипывал, время от времени меняя пластинки по собственному желанию.

Пахло едой.

И было на редкость немноголюдно, но это время такое, еще часик-другой — и тесно станет.

Милдред огляделась, кивнула сама себе, соглашаясь с чем-то, и столик выбрала в самом дальнем углу. Села спиной к стене, руки сцепила и поинтересовалась:

— А торт тут точно есть?

— Точно.

И торт, и огромная отбивная, посыпанная зеленью столь щедро, что мяса из-за этого укропа не видать было. И картофель, разрезанный на половинки и обжаренный до хруста, политый соусом из топленого масла и сыра.

Горячий кофе.

Салфетки с вышивкой — тетушка Ди еще той рукодельницей была. Тишина, которой музыка вовсе не мешала. Милдред ела сосредоточенно, тщательно пережевывая каждый кусок.

— А мы однажды статую сперли, — зачем-то сказал Лука. — На последнем курсе когда… я как раз перевелся… на новенького, сама знаешь, всех собак спустить готовы были.

— Развлечение.

— Ага… вот… но у меня ж кулаки, — он сжал кулак, и Милдред согласилась, что аргумент впечатляет. — Пару раз подрались, потом вроде и ничего. С одним и вовсе… приятелями стали, да. Он и предложил статую спереть. Но мы пьяные были…

Он замолчал, чувствуя растерянность.

Никогда-то Лука не умел вести светских бесед.

— Статуя большая была? — поинтересовалась Милдред, облизывая вилку.

— В том-то и дело, что мелкая. Даже не статуя, а так… — он провел ладонью по груди. — Досюдова.

— Бюст?

— Он самый. На постаменте. Обычно на него трусы надевали, красные. Почему — не спрашивай, сам не знаю. А мы решили, что спереть — смешнее. Только кто знал, что он такой тяжеленный? Мы-то от постамента оторвали… вот тоже не помню как. Помню, что смешно было аж до колик… ну и потом уже не смеялся, когда реставрацию оплатить заставили.