Даже если он. Не станет убивать.

Чучельник умен, а убивать федерала — это совсем, совсем неумно. Тем паче Уна его видела, а значит… страх иррационален.

Свечи тому виной. И близость чужой смерти. А еще осознание собственной слабости.

— Нет, конечно. Любовь у нее приключилась. Со всеми бывает. А что к такому… наши-то парни ее сторонились, как же, при драконах, да и вообще… не идеал, так скажем.

Точно.

В провинциях ценят женскую хрупкость и кротость, хотя бы показную. Умение правильно готовить индейку на День благодарения.

— Сперва вроде и ничего было. Я уж и решил, что, может, ошибся. Парень слегка бузил, но кто без греха? Жить жили. Пошел слушок, что, может, и поженятся. А потом как-то ее в городе встретил. Понимаешь, жаловаться она не жаловалась, но держалась стороной. Шла, прихрамывала… мол, упала неудачно.

— А вы?

— А что я? — Маккорнак отошел к двери. — Поговорил с парнем. Отловил в баре. Прижал немного. Сказал, чтоб руки при себе держал. А то ж места у нас дикие, всякое произойти может.

Кулак сжался. И разжался.

Пальцы у шерифа короткие, точно обрубленные, и поросли густым рыжим волосом, который ко всему курчавился. Ногти квадратные, ребристые. Пожелтели от табака.

— Вроде понял… а потом мне из Тампески позвонил приятель. Из больнички. Он наших знал, сказал, что приехала с переломанными ребрами. И еще чего-то там, вроде серьезное довольно. Я попросил, чтобы задержали в больничке на недельку-другую…

Незаконно. Напрочь. Но следует признать, что вполне в провинциальном духе.

— А я этому угребку иначе объяснил, что не стоит задерживаться в городе. Мне казалось, очень доступно. Я умею. И когда Билли исчез, то… признаюсь, решил, что это из-за меня.

Он дернулся, явно желая сплюнуть, но вовремя спохватился и сглотнул слюну.

— Бил я аккуратно, но так, чтоб и вправду понял.

Такими короткими пальцами вполне себе удобно нож держать. И он есть, висит на поясе, как и у любого местного, потому что места и вправду дикие, да и куда мужчине без ножа? У детей вон свои имеются.

Здесь с малых лет учат обращаться с оружием, и не только с холодным.

Томасу было семь, когда отец впервые взял его на охоту, пусть вся охота и заключалась в том, чтобы сидеть на одном месте и сторожить несчастных зайцев. Зайцев было даже жаль. Немного. А еще скучно. Томас с удовольствием пострелял бы, но кто ж его к ружью пустит? Вот Берту дали, но Берт старше. А Томасу оставалось нюхать упоительно горький дым и жмуриться, пригибаться, когда раздается выстрел.

А после охоты пили.

И говорили громко, толкали друг друга локтями, трясли этими несчастными зайцами, которых Томас нес домой с гордостью. Мать еще потом ругалась.