— Моя дочь… — миссис Фильчер заломила руки и вскочила. — Вы так говорите…

— Она спит, — сквозь зубы произнес Эшби.

И больно тоже, но с болью он привычно справляется, заковывая ее в панцирь ледяного спокойствия. Тоже любит играть с эмоциями? А знает ли, насколько это опасно?

Эти панцири только кажутся надежными, а на деле ломаются легко, выплескивая гной души на окружающих. И хорошо, если рядом окажется кто-то, способный удержать от безумия.

— Я должна быть с ней…

— Идите, — разрешила Милдред.

А она могла бы поджечь? Милая женщина, которая носит байковый халат, пряча под ним шелковую рубашку, красным кружевом отороченную. У нее аккуратные руки, ногти подпилены идеальными полукружьями. Она использует резкие духи и на ночь убирает волосы под сетку. Могла ли она поджечь мастерскую? Почему бы и нет. Перчатки защитили бы руки, а пропитанный маслом шнур дал бы время убраться. А еще она знала, что дом пронизан магией, он не позволил бы пламени выйти дальше порога.

— И вы идите, — это было сказано другой женщине, которая держалась в тени.

Дневная сиделка.

Есть и ночная, но она осталась у постели подопечной.

— И ты, ма Спок, тоже.

Фыркнула недовольно темнокожая женщина в длинном алом балахоне. А она? Могла бы она… впрочем, мог любой, даже хозяин.

От него сейчас пахло дымом и мазью, резкая химическая вонь, которая будила неприятные воспоминания.

Тогда, в больнице, саму Милдред покрывали толстым слоем этой мази. Сперва она охлаждала раскаленную кожу, но потом начинала морозить, и холод проникал в глубь тела. Мазь быстро высыхала, и тело покрывалось толстой глиняной коркой. Стоило шевельнуться, как корка трескалась, а с нею и тело.

Под мазью трещины расползались. Начинали гноиться.

— Уна?

— Я останусь. — Остатки мази девушка втерла себе в предплечья. Повела плечами. Покосилась на Милдред, но снимать рубашку не стала.

— Если нужно, я отвернусь.

— Не нужно. Я не стеснительная. — Уна стащила все-таки рубашку и потерла плечи. — У меня не ожоги, так… слегка погрелась.

— Потому что полезла куда не просят.

— А надо было ждать, пока ты мордой в угли ткнешься? — хмыкнула она. И волосы потрогала, поморщилась. — Проклятье. Поплавило. Теперь трескаться начнут. Подрезать придется.

— Я тебе бальзам подарю хороший.

— Подари, — Уна дернула себя за косу, будто проверяя, крепко ли та держится. — И шампунь тоже, а то закончился.

— И шампунь, — Ник улыбнулся.

Искренне.

Она была близка ему, ближе всех, включая, кажется, и супругу. И в этом ли дело? В том, что подобная близость заставляла Чучельника… ревновать?

Включиться в игру? Не потому ли он и выбрал Уну?