- Нет, я не об этом… - я решила заговорить о другом, - Его вызвали?

- Сегодня уехал ни свет, ни заря, - она кивнула, глядя на меня и, кажется, понимая, о чем я думаю, - я прекрасно вижу, что он чувствует, хотя он и словом не обмолвился. Его молчание – самое громкое, что мне приходилось слышать. Совершенно не знаю, что делать с этим, но он хотя бы все понимает и никогда не станет настаивать на чем-либо. Такой уж он человек… Я, правду сказать, редко с кем заговариваю обо всем случившемся. Кроме Розанова, пожалуй, но и он ничего не знал о Николае до вчерашнего вечера. Быть может, лучше бы, если бы не знал… Но что мы все о печальном, да еще так откровенно? – она встрепенулась, словно птица на ветке, - тебе нравится чай?

Я едва не подавилась упомянутым напитком, пытаясь подстроиться под неожиданную смену предмета беседы. Поглядев в глаза Госе, я поняла, что ее затаенная боль никуда не ушла – просто сейчас она больше не может говорить о произошедшем.

- Сегодня рано утром целых три фунта этого чая привезли два старших Внукова: Агантий и Силантий. Сказали, что это самый дорогой лянсин, какой у них только есть, и я уж не знала, куда себя деть, и даже попыталась за него расплатиться. Они, конечно, не стали меня слушать, замахали руками, заохали, взяли с меня обещание когда-нибудь станцевать с ними – как будто для этого будет время и место! – и, раскланиваясь, уехали.

- И ведь это еще обошлось без Александра! – отметила я, - Если бы еще и он почтил вас своим визитом, то тут бы камня на камне не осталось. Но чай уж очень хорош, хоть я и не пила его целую неделю после нашего приключения с чаерезами.

- А я своему другу Яну об этом написала, - усмехнулась Гося, - то-то он у себя в поместье будет завидовать моим приключениям! Он-то там только и делает, что ходит по гостям и высиживает скучнейшие приемы, и политические беседы, и то, как его старый дед собирается женить его на очередной соседке. А я здесь, хоть и в ссылке, но все же вольная птица – и всегда такой и буду. Знаешь, я хочу учиться музыке. Я вижу себя в костеле, играющей на органе. Вздор ведь, да? Здесь нет ни костела, ни органа, даже в Омске, куда хочет перебраться отец, их нет, но мне почему-то хочется видеть себя такой. Раз уж мне нужно как-то прожить эту жизнь, я проживу ее с музыкой, ровно столько, сколько мне отмерено, пусть даже и одна. Я знаю, что когда я умру, то там, за порогом не буду одинока. Он теперь ждет меня, а я буду ждать встречи с ним.

Я удивилась тому, как легко она говорила о смерти – белое ее лицо в тот момент сияло каким-то странным внутренним светом, и все же в ту минуту мне показалось, будто я едва ли не последняя, кто наблюдает в ней откровенность и мечтательность. Я чувствовала, что рано или поздно Маргарита Мацевич закроется от всех. Откуда у меня взялась эта мысль?