— Значит, через «не хочу», Вита. Давай. — Подходит к кровати, протягивает руку. Ладонь широкая, с натёртыми мозолями у основания пальцев.
— Не буду я, — шепчу, вжимаясь в изголовье.
— Тебя как маленькую кормить? Мне не сложно. — Отходит, берёт тарелку с вилкой. Возвращается, садится на край кровати. Он накалывает кусочек рыбы, обдувает его, протягивает к моим губам. — Открывай рот.
Я мотаю головой.
Он вздыхает. Не сдаётся, но меняет тактику.
— Поешь, пожалуйста. Потом поговорим.
Взгляд другой. Совсем. В нём нет давления, только тихая просьба, от которой внутри всё трещит и ломается. Словно ледяная корка на сердце даёт первую трещину, и сквозь неё просачивается что-то болезненное и светлое.
— Поешь со мной? — добавляет он, почти шёпотом.
— Хорошо. Пошли, — сдаюсь.
Садимся за барную стойку, напротив друг друга. Высокие стулья, прохладная столешница из искусственного камня. Брызгаю рыбу лимоном. Накладываю салат. Едим молча. Только звон вилок, тихое дыхание, иногда — его быстрый взгляд. Я чувствую его кожей, нутром. Он не смотрит долго, но я знаю — он следит.
После еды он молча собирает посуду, несёт к раковине.
— Я сама могу, — говорю, хотя голос звучит неуверенно.
— Я даже не сомневаюсь в твоей самостоятельности, — отвечает он, не оборачиваясь. Моет посуду. Вытирает руки полотенцем, проходит влажной тряпкой по столу. — Чай или кофе?
— Нет.
— Хорошо.
Идёт к шкафу с одеждой. Распахивает дверцы. Осматривает содержимое, будто проводит инвентаризацию. Достаёт с верхней полки мой чемодан на колёсиках. Раскрывает его прямо перед шкафом.
— Что ты делаешь? — не выдерживаю.
— Вещи твои собираю.
— Что? Зачем? — голос срывается на писк.
— Ты переезжаешь. Голос ровный. Факт. Не вопрос.
— Куда? Зачем?
— К мужу. Затем, что я так сказал.
Он начинает доставать вещи с полок. Укладывает аккуратно, стопками. Их немного. Я так и живу — по принципу минимализма.
Потом переходит к разделу с вешалками. Снимает то самое чёрное платье. Тонкое, шёлковое, с кружевом и бретельками. То, которое Андрюха назвал «ночнушкой». Вадим задерживает на нём взгляд. Долго. В пальцах ткань кажется невесомой. Он смотрит странно. Но молча складывает, кладёт сверху. Я замечаю, как его пальцы на секунду задерживаются на кружеве.
Я сижу на барном стуле, вцепившись пальцами в край столешницы. В шоке. Горло сжато. Не понимаю. Не могу собраться с мыслями. Почему он это делает? Почему сейчас? Почему так решительно?
— Вадим, мне не нужна нянька, — выдавливаю своё предположение, пытаясь вернуть хоть каплю контроля. Опять будет со мной нянчиться. А я не ребёнок. Я девушка.