— Вадим! — кричу в сторону кухни. — Платье или шорты?
— Платье, — доносится в ответ, без колебаний.
Надеваю. Ткань скользит по бёдрам, облегает грудь, оставляет спину открытой. В зеркале — другая я. Хрупкая, но уверенная. Иду на кухню. Он наливает чай, оборачивается — и замирает. Кружка в руке дрожит. Он ставит её на стол слишком громко, сглатывает.
— Ты же никуда не собираешься, да? — голос низкий, натянутый.
— М-м, — мотаю головой, улыбка сама тянет губы. — Мне муж запретил в этом платье выходить из дома.
Он подходит быстро, за пару шагов. Обхватывает за талию, прижимает к себе так, что я чувствую, как бьётся его сердце.
— Я тогда чуть с ума не сошёл, когда тебя в нём увидел, — шепчет в волосы.
— Я больше не буду, правда, — заглядываю ему в глаза. — Только дома. Только для тебя.
Тянусь, целую в уголок губ. Он напрягается, потом мягчеет. Его большой палец легонько касается моей нижней губы.
— Вита… я вчера перестарался? — спрашивает тихо. — Там трещина. Больно?
— Нет, заживёт, — мотаю головой. — У меня бальзам есть в косметичке.
— Садись. Я тебе творог купил, тот, что ты любишь.
На столе — наш стандартный завтрак: у него яичница с хрустящим беконом и чёрный кофе в большой кружке. У меня — мягкий творог с кедровыми орешками, малиной и горячий чай с мятой.
— Ты сегодня дома, — говорит он, садясь напротив. — Пока отёк не спадёт, не выпущу. Отдыхай. Не напрягайся. Будешь ходить — будет дольше заживать.
— Угу, — киваю, зачерпывая творог.
— Скину тебе новые каталоги, можешь полистать.
— Хорошо. А что хочешь на ужин?
— Давай закажем. Не напрягайся хотя бы пару дней, пожалуйста.
— Угу.
— Я на работу, но постараюсь приехать на обед. И вернусь пораньше, хорошо?
— Да.
— Андрюху не ругай только, — прошу его.
— За что?
— Ээм…
— Вита, за что? — голос его напрягается.
— Просто… не ругай.
— Вита?!
— А ты не понял?
— Что не понял?
Блин. Я сейчас его подставляю. Чувствую, как щёки горят.
— Ну, это… ты только не ругай его, пожалуйста, он же как лучше хотел.
— Вита, что он сделал? — Вадим уже смотрит прямо в глаза, брови сдвинуты.
— Ну вчера… по телефону…
— Что?
— Я ему такого не говорила, он сам всё придумывал… на ходу. Я сказала, что уронила гантель, что дома сижу, потому что нога распухла и в обувь не влезает, но в целом всё нормально… А он… ну, ты сам слышал же.
Брови Вадима взлетают вверх. Он медленно отставляет кружку.
— Вот же актёр погорелого театра, — выдыхает он, и в голосе нет злости, только усталое понимание.
— Вадим, пожалуйста.
— Да не буду я с ним ругаться, не переживай. А чего ты тогда плакала такими… горючими слезами?