— Нет. Устал. Пойду отдыхать, ты смотри.
Я ушёл в спальню, оставив её одну в полумраке гостиной. Мне нужно было пространство.
Так прошли ещё пара дней. Дождь не кончался, настроение было на нуле.
Потом позвонил Лёха. Голос у него был дёрганый, без приветствий. Обычно он начинает с шуток, значит, дело дрянь.
— Вадим, это пиздец.
— Я догадывался, Лёх. Чё там? — я зашёл в кабинет, прикрыв дверь, чтобы никто нас не слышал.
— Ей справку задним числом сделали. Что она после смерти отца невменяемая была, сама себя калечила. Только беда в том, что у неё на правой руке чёткие отпечатки чужой правой руки. Как она сама себя так хватала — то... В общем, проверку сейчас на врача и клинику эту с Москвы нагнали. Тихо на это дело выйдут и начнут копать. Возможно, будут нужны её показания.
У меня внутри всё похолодело, словно кто-то вылил ведро ледяной воды за шиворот.
— А опекун?
— Её опекун — ещё то говно. Таких знаешь: не тронь — вонять не будет. Но подкопаться сейчас не к чему. Всё шито-крыто у него, подчищено. А с ней всё по завещанию. До дня рождения её он ей царь и бог.
— Пиздец, Лёх... Как так-то? Там кроме побоев не было ничего? — спрашиваю, а пальцы сами сжимаются в кулаки, хрустят костяшки.
— Нет, только побои. Но по фоткам жесть. Почти как у Ники тогда...
— Блять...
В голове застучало. История с сестрой отозвалась острой болью в висках. Та же история, те же синяки, та же беспомощность. Я тогда не успел.
— Там единственный вариант из опеки выйти — это если она замуж выйдет, — продолжил Лёха, и его голос стал тише. — Ей бы не помешало вообще мужа нормального, если честно. Если в клинику какую опять определят, не дай бог, может и не выйти. Овощем сделают и всё. Нет у неё кандидатов там среди ваших случайно? Я помогу оформить, есть связи. Сделаем день в день.
— Я подумаю, Лёх. Ты в курсе держи, если что. Она же скрывается. Если её показания нужны будут, её не найдут.
— Понял, буду иметь в виду. Тогда на связи, Вадим. Берегите там её.
— Давай. Спасибо, Лёх.
Отбой.
Его фраза «почти как у Ники» бьёт в голове набатом.
Желание избить этого опекуна просто нереальное. Бить долго, методично, мучительно. Чтобы он понял, что боль — это не игрушка.
Она же девочка. Хрупкая. Как можно вообще?
В голове не укладывается. Кровь стучит в ушах, заглушая шум дождя.
Вылетаю из кабинета.
— Андрюх, закурить дай, — прошу друга, голос срывается на хрип.
Тот достаёт заначку из ящика стола, протягивает пачку. Смотрит внимательно.
— Всё нормально?
— Нет. Но не трогай меня сейчас. Надо остыть.
Иду на улицу. Под навес сервисной зоны.