– Пользуется тем, что она пшик. Род не опозорить, если его нет. Они все такие.
Это слышалось со всех сторон, как птичье щебетание. Разбегалось по округе, не давая возможности изловить кого–то конкретного. А мне бы очень хотелось этому кому–то заявить, что моя мама была бы только рада таким слухам. Если среди них фигурировало «принесет в подоле», она бы испекла мне торт с надписью «роди хоть от кого–нибудь, мы потянем».
– Следующей ночью дракон позовет другую и пшик прыгнет со скалы. – Доносилось урывками. – Посмотрим, как в этот раз выплывет.
– Наверное, он ее и сбросил в озеро, когда наигрался.
Смешок.
И вот совсем не обидно, что это неправда. Честно–честно.
– Как они позволяют ей жить рядом с собой? Я бы такого не потерпела.
– К чему волнения? Она – пшик. Вот–вот исчезнет с характерным звуком.
– Но они опасны! Я слышала, одна из них чуть не сожгла шатер вместе с другими истинными кандидатками. Не смогла обуздать дегкон. Они же совершенно не управляемые. Дикий скот.
– Осталось немного. Ну прошла она испытание Истиной. Засчитали ей испытание Иллюзией. До третьего может не доживет. Точно тебе говорю, на Восхождение ее можно не ждать.
И так по кругу.
Поэтому, когда я вернулась с вечернего променада и обнаружила свою кровать вытащенной на улицу, удивилась не сильно. От подушки осталась только наволочка. Ветерок играл с разбросанными перьями. Вещи первой необходимости неумело втоптаны в траву. Не пострадал только плащ, предусмотрительно спрятанный в матрац. Его дербанить начинающие вандалки не рискнули.
– Дети. – закатила я глаза, мысленно оценивая ущерб: материальный, душевный и репутационный.
Изгнание из коллектива – это что-то записанное в цепочке ДНК, из времен, когда самым страшным наказанием считалось изгнание из племени. И чуть менее далекое, но глубокое и травматичное из детства, когда группа девчонок, часть из которых приходится подружками, объявляет тебе бойкот.
Сейчас у меня не было страха остаться в изоляции и мою гордость нисколько не задело бы перетаскивание кровати обратно, игнорирование едких комментариев и любопытных глаз, остановившихся неподалеку, чтобы развлечься за чужой счет. Плетение крючком, музицирование и стихосложение не настолько увлекающие занятия, как моральное уничтожение не просто конкурентки, а предательницы, скомпрометировавшей свою честь и поправшей моральные устои. Это не унижение. Это за дело. Сама виновата.
А среди десятков взглядов, яркий и ясный. Наблюдающий. Самодовольный.
И без своего плаща.
– Простите, эрми, – едва слышно пробормотал один из секундантов, остановившийся, чтобы поправить крепления шатра. – Нам запретили вмешиваться.