– Проверяешь меня? – С подозрением поинтересовалась она. – Чиста ли я в помыслах? – прищурилась. – Или сбить надумала?
Внезапно, в позе спутницы я ощутила присутствие чего–то хищнического. Девушка вмиг перестала казаться той слабой и запуганной кандидаткой, что проливала слезы в кабинете Гроссмейстера. А я так и осталась собой, что заняла тактически не продуманное место на краю берега, что отвесной скалой уходил вниз на острые камни, так кстати опоясывающие кромку озера.
– Я не… – что? – Я не разбираюсь в культурных особенностях и традициях других миров. Своего, кстати, тоже.
Несколько мгновений Лилиан вглядывалась в мое лицо и, видимо, не найдя искомого, заявила:
– Ой, пошли уже. – Дернула она меня за руку. – Ты как будто что–то соображаешь, куда нам первым делом?
– Туда, – указала я на огромный стенд, превышающий мой рост раза в два. Растянутое на нем полотно сначала напомнило закрученную радугу, но потом, приглядевшись, я сообразила, что в центре располагается круг из трех цветов: синего, желтого, красного. Уже от них к краям расползались другие цвета и оттенки. – Единственная яркая выделяющаяся вещь во всем палаточном городке.
– Там мантии, – кивнула Лилиан с опаской на кандидаток.
– И? – Не поняла я.
Девушка понизила голос.
– Ты можешь отрицать это, Дробь, но мы все же соперницы. К равным к себе ты вынужден относиться с уважением, ибо их общество тебя достойно и сразиться с ними в финале честь для твоего рода, но те, чье положение ниже, оскверняют тебя одним лишь присутствием, если занимают с тобой одну клетку, претендуя на условное равенство. От таких стремятся избавиться первым делом.
– Вот эти, что оскверняют – это мы? – уточнила я.
Лилиан ответить не успела. Мы приблизились к стенду, а три пары глаз, принадлежащих желтым накидкам, сумели одним брошенным взглядом подтвердить, что да, это мы.
Стараясь не обращать внимание на присутствие «правильных» кандидаток, я принялась изучать полотно. Что сделать было не так просто, поскольку я кожей чувствовала прожигающие взгляды, отмечающие во мне каждый изъян, каждую морщинку, складку и неровность. И если за состояние встрепанных волос, рассыпающихся жемчужным блондом я была спокойна, то прочие части тела до модельных стандартов не дотягивали. А еще как–то некстати вспомнилось, что коленки оголены, поскольку после прогулки по мосту я не успела привести платье в порядок. Отвлеклась. Забыла.
Прямо сейчас под давлением чужого осуждения развязать узел, мне не позволяла гордость. Продолжать же стоять с оголенными ногами становилось глупо. На улице все еще гуляет ветерок, а открытые участки тела в данном обществе могут осуждаться не только пуританскими и закостенелыми умами, но и иметь под собой веские основания. Гнуть свою линию всем назло? Ну да, а потом удивляться, что изъятых адепток никто не уважает. Не из–за таких ли упрямых, как я, их репутация портится?