Таисия Ивановна — наш завклубом, организатор всего на свете, от Дня урожая до кружка кройки и шитья — расставила стулья, повесила транспарант «Общеколхозное собрание» и поставила графин с водой на стол президиума. Президиум — это я, Нина Степановна и Зинаида Фёдоровна. Втроём: председатель, парторг и бухгалтер. Святая троица колхозного управления.

Я посмотрел в зал. Знакомые лица — за год каждое стало знакомым, как в офисе, где работаешь давно. Только офис — на сто сорок человек, и вместо бейджиков — ватники и платки.

В первом ряду — Кузьмич. Сидел ровно, руки на коленях, усы подстрижены — Тамара, видно, привела в порядок перед «мероприятием». Рядом — его бригада: Серёга-тракторист, молодой Генка, дед Тимофей, остальные. Сидели с тем спокойным достоинством людей, которые знают, что их результат — двадцать восемь центнеров с гектара — говорит сам за себя.

Во втором ряду — Степаныч. Бригадир второй бригады. Крупный мужик лет пятидесяти, с красным обветренным лицом и руками, которыми можно гнуть подковы. Двадцать два центнера — его результат. Неплохо по меркам «Рассвета» до Кузьмича, но теперь — бледно. Степаныч сидел, скрестив руки на груди — классическая закрытая поза, как сказали бы психологи. Скептик. Это я знал заранее.

Степаныч — из тех мужиков, которых в корпоративном мире называют «резистентными к изменениям». Нет, не дурак — работяга, каких поискать. Землю знает, технику чувствует, бригаду держит в кулаке. Но — привык делать как делал. Двадцать лет — одни и те же методы, одни и те же результаты, одна и та же система: получил план — выполнил (или почти выполнил) — отчитался — получил грамоту — следующий год. Конвейер. Бригадный подряд для него — неизвестность. А неизвестность — это риск. А риск — это то, чего деревенский мужик боится больше засухи.

Рядом со Степанычем — Митрич. Третья бригада. Полная противоположность: тощий, молчаливый, с лицом, на котором было написано ровно одно выражение — «посмотрим». Митрич за год не сказал мне больше ста слов, и половина из них были «ну» и «ладно». Но работал — молча, ровно, без скандалов. Двадцать центнеров — его потолок. Не потому что не мог больше — потому что не видел смысла. Зачем напрягаться, если разницы в зарплате — ноль?

Вот это — ключевое. Вот это я собирался менять.

— Товарищи, — начал я, и зал притих. За год мои «товарищи» перестали звучать как пародия на партийную риторику и стали — просто обращением. Привыкли. И я привык. — Все знают, что колхоз «Рассвет» в этом году выполнил план на сто двенадцать процентов. При засухе.