Вечером — на крыльце дома. Валентина — рядом, чай в руках, смотрит на закат. Катя — спит. Мишка — в клубе, паяет (до десяти — разрешено, после — Валентина идёт забирать). Тишина. Запах скошенной травы, дыма, земли.
— Паш, — Валентина. — Ты сегодня — спокойный. Непривычно.
— Спокойный, — согласился я. — Потому что — нормально. Поля стоят. Коровник строится. Мишка паяет. Катя рисует. Ты — рядом. Нормально. Впервые за полтора года — просто нормально.
Она посмотрела на меня. Улыбнулась — уголками, по-своему.
— Нормально — это хорошо, Паш. Нормально — это то, чего я хотела. Всю жизнь.
Нормально. Слово, которое для Валентины значило больше, чем «отлично» или «прекрасно». Потому что «отлично» — ненадёжно: было и прошло. А «нормально» — это когда можно выдохнуть. Когда утром — не страшно. Когда вечером — не тревожно. Когда муж — не пьёт, дети — здоровы, дом — тёплый. Нормально.
Я допил чай. Поставил стакан на перила. Посмотрел на поля — в закатном свете золотые, тёплые, живые.
Впереди — уборка. Впереди — цифры. Впереди — осень.
Но сейчас — лето.
Глава 14 Уборка-80
Первый комбайн вышел в поле двадцатого августа — на неделю раньше обычного. Крюков настоял: «Палваслич, озимая пшеница — готова. Зерно — восковая спелость. Ещё три дня — и начнёт осыпаться. Каждый день промедления — минус центнер с гектара. Минус центнер — минус деньги. Выходим.»
Вышли.
Три комбайна — два «Нивы» и один «Колос», который помнил, кажется, ещё Хрущёва, но ходил, потому что Василий Степанович лично перебрал двигатель и поменял цепь молотильного барабана. Три комбайна на три тысячи двести гектаров — мало. Катастрофически мало. В «ЮгАгро» на такую площадь выходило двенадцать-пятнадцать машин. Здесь — три. Советская арифметика: при норме пятьдесят гектаров в день на комбайн — три машины убирают сто пятьдесят, а нужно — тридцать-сорок в день, чтобы уложиться в сроки.
Выход — тот же, что и в прошлом году: шестнадцатичасовые смены. Комбайн — работает от рассвета до темноты. Комбайнёр — две смены, утренняя и вечерняя. Грузовики — челноком: от поля до тока и обратно. Ток — Лёха, принимает, считает, записывает. Зерно — в бункер, на сушку, на взвешивание.
Конвейер. Бешеный, изнурительный, беспощадный конвейер, от которого болят спины, слезятся глаза и пахнет пылью, соляркой и хлебом одновременно. Уборка — это не романтика золотых полей из советских открыток. Уборка — это война со временем: каждый день — бой, каждый потерянный час — потерянное зерно.
Но — второй раз. Второй. И — разница: в прошлом году — паника, импровизация, «как бы не развалилось». В этом — система. Крюков — составил график уборки по полям, по бригадам, по дням. Кузьмич — расставил людей. Степаныч — обеспечил транспорт (три грузовика — два наших и один — от Зуева, «шефская помощь, товарищ полковник, как обычно»). Митрич — молча, без суеты — контролировал сушку и хранение: зерно на току не должно мокнуть, не должно преть, не должно гореть. Митрич следил — и зерно не мокло, не прело, не горело.