Средняя по колхозу — двадцать пять центнеров с гектара. По всем площадям, включая залежи. При встречном плане, который был на двадцать процентов выше обычного, — план выполнен на сто восемь процентов.

Сто восемь. Не сто двенадцать, как в прошлом году. Но — при повышенном плане. Если пересчитать к базовому — сто тридцать. Рост — колоссальный. Встречный план — выполнен. Область — довольна. Сухоруков — доволен. Хрящев — недоволен.

Кузьмичу я сказал лично. Не по телефону, не на собрании — пришёл к нему домой, вечером, после того как Крюков трижды пересчитал и Зинаида Фёдоровна поставила точку.

Тамара открыла дверь — по лицу моему, видимо, поняла, что новости хорошие, потому что заулыбалась ещё до того, как я сказал хоть слово. Тамара — барометр: если Палваслич улыбается — значит, можно пироги.

Кузьмич сидел за столом. Ужинал — картошка, молоко, хлеб. Простой мужицкий ужин, который не изменился за двадцать лет: картошка, молоко, хлеб. И — письмо. На столе, рядом с тарелкой — треугольник от Андрея. Свежий, пришёл вчера: «Мам, пап, у меня всё нормально, учебный центр, связь осваиваю, скучаю.» Учебный центр. Не Афганистан. Зуевский звонок — сработал.

— Кузьмич, — сказал я. — Тридцать.

Он посмотрел на меня. Не понял — или понял, но не поверил.

— Тридцать?

— Тридцать центнеров с гектара. Средняя по твоей бригаде. По озимой.

Тишина. Та тишина, которая бывает, когда человек слышит что-то — и не может обработать. Не потому что глухой — потому что масштаб. Тридцать. Для Кузьмича — тридцать — это не цифра. Это — жизнь. Его отец — давал пятнадцать. Дед — десять. Двадцать — считалось хорошо. Двадцать пять — мечтой. Двадцать восемь — в прошлом году — чудом.

Тридцать — за пределами.

Кузьмич снял шапку. Положил на стол. Посмотрел на неё. Надел. Снял снова. Положил.

— Тридцать, — повторил он. Голос — тихий, хриплый. Не командный — другой. Голос человека, которого что-то задело — глубоко, в том месте, где живут не расчёты, а — чувства.

Тамара стояла в дверях кухни. Полотенце — в руках, глаза — мокрые (привычка — при любых новостях, хороших или плохих).

— Палваслич, — сказал Кузьмич. Помолчал. Собирался с мыслями — видно было, как слова толкались внутри и не могли выйти. — Я не знал, что земля может столько дать. Тридцать. Я… — голос дрогнул. Впервые за два года я слышал, как голос Кузьмича — тот самый, бригадирский, командный, который мог перекричать трактор, — дрогнул. — Отец мой — пятнадцать давал. Дед — десять. Они работали — не хуже нас. Может — лучше. Руками, без тракторов, без удобрений. И — пятнадцать. Десять. Потому что — система. Потому что — «какая разница, сколько вырастишь, всё равно заберут». А мы — тридцать. Потому что — подряд. Потому что — наше.