Тишина. Секунда. Две. Потом — гул. Не аплодисменты — гул. Тот самый гул, который бывает, когда сто сорок человек одновременно пересчитывают в уме: «тысяча сто двадцать… это 'Жигули" подержанные… это половина 'Москвича"… это стиральная машина и ещё останется… это…»

— Ни хрена себе, — сказал кто-то в задних рядах. Громко. Искренне. Зал — засмеялся. Потому что «ни хрена себе» — было единственным адекватным ответом на тысячу сто двадцать рублей бонуса.

Серёга Рябов — тот самый, которого Хрящев пытался переманить квартирой — сидел в первом ряду, рядом с Кузьмичом. Слушал. Потом — повернулся к Кузьмичу, что-то шепнул. Кузьмич — усмехнулся в усы.

Я не слышал, что сказал Серёга. Но по лицу Кузьмича — догадался. Что-то вроде: «Хорошо, что не уехал.» Или: «Хрящев со своей квартирой — идёт лесом.» Или — просто — «охренеть, Михалыч.» Что-то — из этой серии.

— Бонус бригады Степаныча, — продолжил я. — Сверхплановое — меньше, но — есть. Четыреста шестьдесят рублей на человека.

Степаныч — в зале. Руки — не скрещены (прогресс!). Лицо — задумчивое. Четыреста шестьдесят — не тысяча сто. Но — четыреста шестьдесят, которых год назад не было. И — Степаныч уже считал: «В следующем году — двадцать шесть. А если двадцать шесть — то бонус…»

— Бригада Митрича — триста двадцать рублей на человека.

Митрич — кивнул. Молча. Триста двадцать — для молчаливого человека — достаточно громко.

Зинаида Фёдоровна — сидела в президиуме с ведомостью. Каллиграфическим почерком, с точками и подчёркиваниями. Каждая цифра — выверена трижды. Каждый рубль — на месте.

— По залежам, — сказал я. — Первый год. Семнадцать центнеров пшеница, пятнадцать ячмень. Не рекорд — но начало. В следующем году — двадцать пять. Крюков гарантирует.

Крюков — кивнул. Из зала. Без очков (забыл надеть — счастливая привычка).

— Итого по колхозу, — завершил я. — Встречный план — выполнен. Сто восемь процентов. При повышенных обязательствах. При том, что нам подняли планку на двадцать процентов — мы перепрыгнули. Все три бригады. Все.

Зал — зашевелился. Не аплодисменты — что-то другое. Движение, энергия, тот подъём, который бывает, когда коллектив впервые чувствует себя — коллективом. Не «серой массой», не «работягами», не «колхозниками» — а командой, которая поставила цель и — дошла.

Кузьмич — встал. Без приглашения, без микрофона. Повернулся к залу. Усы, шапка, руки-лопаты.

— Мужики, — сказал он. Просто. Как всегда. — В следующем году — тридцать пять. Кто со мной?

Зал — грохнул. Не аплодисментами — смехом, криком, свистом. Стихийно, по-деревенски, громко.