Он замолчал. Тамара — плакала. Тихо, без звука. Вытирала глаза полотенцем — привычным жестом, которым вытирала их над каждым письмом от Андрея.

Я молчал. Потому что — что тут скажешь? Кузьмич говорил не о центнерах. Кузьмич говорил — о справедливости. О том, что три поколения его семьи работали на этой земле — и ни разу не получили то, что заслужили. Не потому что плохо работали — потому что система не давала. Отнимала, выравнивала, стригла: выросло тридцать — заберём двадцать пять, оставим пять. Зачем стараться?

И вот — тридцать. И — семьдесят процентов сверхпланового — бригаде. И — деньги. Настоящие, честные, заработанные — деньги.

— Кузьмич, — сказал я. — Это — твоё. Твоё и бригады. Я — только посчитал. Крюков — подобрал удобрения. Но вырастили — вы. Тридцать — ваши.

Он кивнул. Молча. Надел шапку. Встал. Вышел на крыльцо — постоять, подышать. Мужик, которому пятьдесят два года, который не плакал ни разу на моей памяти (даже когда боялся за Андрея — не плакал, а — каменел), — вышел на крыльцо подышать. Потому что — тридцать.

Тамара поставила чайник. Достала пироги — свежие, с яблоками. «Палваслич, садитесь. Кузьмич сейчас вернётся. Ему… ему нужна минутка.»

Минутка. Для тридцати центнеров — минутка. Для трёх поколений семьи Кузьмичёвых — минутка. Для справедливости, которая впервые — за пятьдесят лет — пришла.

Кузьмич вернулся через три минуты. Сел. Шапка — на голове. Глаза — красные, но — сухие. Налил чай.

— Палваслич, — сказал он. Голос — снова бригадирский, ровный, командный. Собрался. — А мужикам когда скажете?

— Завтра. На собрании.

— Хорошо. — Он отпил чай. Помолчал. — А бонус?

— Бонус — считаем. Зинаида Фёдоровна закончит к утру. Но — предварительно — больше тысячи на человека.

— Тысяча, — повторил Кузьмич. Спокойнее, чем «тридцать». Деньги — не цифры в поле. Деньги — конкретнее. — Мужики — обалдеют.

— Обалдеют, — согласился я.

Мужики — обалдели.

Собрание — на следующий вечер, в клубе. Пришли все — и бригада Кузьмича (герои дня), и Степаныча (двадцать четыре — тоже герои, только поменьше), и Митрича (двадцать два — стабильные герои), и доярки, и механизаторы, и тётя Маруся с задних рядов.

Я объявил итоги. Без пафоса, без лозунгов — цифрами. Тридцать. Двадцать четыре. Двадцать два. Средняя — двадцать пять. План — сто восемь процентов.

Зал — молчал. Считал. Деревенские мужики считают быстро, я уже говорил, — когда речь о деньгах.

— Бонус бригады Кузьмича, — продолжил я. — Сверхплановое зерно — триста шестьдесят тонн. Семьдесят процентов — бригаде. По закупочной цене — каждому члену бригады — тысяча сто двадцать рублей. Сверх зарплаты.