Каждый человек — ищет. Своё. То, от чего — загораются глаза, от чего — не хочется спать, от чего — мир становится не серым, а — цветным. Катя нашла — в десять лет. В фиолетовых чернилах.
Однажды — в декабре, перед сном — Катя подошла. Серьёзная. Заяц — под мышкой (без зайца — никуда).
— Папа.
— Да, Катюш.
— Папа, а ты… ты горд мной?
Горд. Слово, которое десятилетний ребёнок произносит с особой — тяжёлой — серьёзностью. Потому что для десятилетнего «горд мной» — это не комплимент. Это — подтверждение. Подтверждение, что ты — нужен. Что ты — важен. Что ты — на своём месте в этом огромном, непонятном мире.
— Горд, Катюш. Очень.
— Правда-правда?
— Правда-правда.
Она обняла меня. Крепко, всеми двадцатью восемью килограммами. Заяц — ткнулся мне в шею безухой головой.
— Папа, — прошептала она. — Я напишу ещё. Много. Целую книжку. С картинками. И подарю тебе. На день рождения. Только ты — не подсматривай. Ладно?
— Ладно.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Ушла — спать. С зайцем. Тетрадка «для стихов» — под подушкой (спала с ней — как Кузьмич с письмами Андрея в кармане, только вместо кармана — подушка).
Я сидел в кресле. Тишина. Ходики. За окном — снег. Валентина — на кухне, мыла посуду. Мишка — в комнате, паял (канифольный дым — привычный, как дым из трубы). Катя — спала, обняв зайца, с тетрадкой под подушкой.
Семья.
Моя семья. Которую — два года назад — не знал. Не помнил. Не любил — потому что нельзя любить то, чего не знаешь. А теперь — знал. Помнил. Любил.
Мишка — паял усилитель и командовал двенадцатью пацанами. Катя — писала стихи и победила на районном конкурсе. Валентина — стала директором школы и приструнила кочегара. Три человека — три пути — один дом.
И — я. Председатель. Попаданец. Отец. Муж. Человек, который знал будущее — и не мог его изменить. Но мог — вот это. Мог — быть дома. Мог — сказать «горд». Мог — пообещать не подсматривать. Мелочи? Нет. Не мелочи. Фундамент. Тот фундамент, на котором строятся не коровники — а люди.
В блокнот — не стал записывать. Не всё — для блокнота. Некоторые вещи — только для памяти. Для той памяти, которая не стирается — ни временем, ни инсультом, ни переносом из двадцать четвёртого года в семьдесят восьмой.
Катя — первое место. Стихи — про тракториста. Грамота — на стене. Заяц — безухий.
Всё — на месте.
Глава 20 Нина
Она пришла сама.
Это — главное. Не я вызвал, не я пригласил, не я назначил встречу. Она — пришла. Утром, в понедельник, в начале декабря. Без звонка, без предупреждения — как год назад, когда приходила с «сигналами». Только — не с сигналом.
Я сидел в кабинете, разбирал почту — обычную, бумажную, из тех конвертов, которые Люся раскладывала на столе стопкой каждое утро: район, область, Попов, Тараканов, подписка на «Сельскую жизнь». Рутина. И — стук в дверь. Не Люсин (Люся не стучала — заходила), не Крюковский (Крюков стучал дробью — быстро, нервно). Другой стук. Ровный, двойной, сухой. Нинин.