— Нормально, — сказал он.

У Мишки «нормально» — как у Степаныча: высшая степень одобрения. Но Катя — не Степаныч. Катя — десять лет, и «нормально» — это мало.

— Нормально⁈ Нормально⁈ Это — первое место, Мишка! Первое! А ты — «нормально»!

Мишка — вздохнул. Отложил паяльник. Протянул руку.

— Дай сюда.

Катя — протянула тетрадку (стихотворение — на отдельном листке, чистовик, тот, что отправляли на конкурс).

Мишка — прочитал. Молча. Шевеля губами — подростковая привычка, которая выдавала: читал внимательно, не для вида.

«Он пашет поле с самого утра, И трактор громко говорит: ура! А вечером — на небе вдруг звезда, Он на неё глядит — устал, но рад. И мама ждёт его к себе домой, С картошкой, с хлебом и с водой парной. Тракторист — он сильный, как медведь, А вечером — умеет тихо петь.»

Мишка — дочитал. Положил листок. Посмотрел на Катю.

— Нормально, — повторил он. Но — другим тоном. Не отмахиваясь — признавая. — Только — «Тракторист» — надо с маленькой буквы. Это — не имя. Это — профессия.

Катя — надулась.

— С большой! Потому что Тракторист — это как Герой! С большой буквы!

— Нет. Герой — с большой. Тракторист — с маленькой. Я точно знаю — мы в школе проходили.

— А вот и с большой!

— А вот и с маленькой!

— Мама! — Катя — к двери, к высшей инстанции. — Мама, скажи Мишке — «тракторист» с большой буквы!

Валентина — в дверях. Смотрела на них — на обоих. На Мишку — пятнадцать, волосы в глазах, паяльник в руке, серьёзный, как инженер. На Катю — десять, грамота в руке, безухий заяц в портфеле, обиженная, как поэт. Брат и сестра. Транзисторы и стихи. КТ-315 и фиолетовые чернила.

— С маленькой, Катюш, — сказала Валентина. Мягко. — Мишка — прав. Но… это не важно. Стихи — хорошие. С любой буквы.

Катя — надулась ещё сильнее. На секунду. Две. Потом — губы задрожали. Не от обиды — от смеха. Потому что — ну правда же: спор о буквах — после первого места — это смешно. Даже для десятилетней.

Засмеялась.

Мишка — фыркнул. Потом — тоже. Тоже засмеялся. Скрывая — неудачно: смех пробивался через «серьёзную морду», как вода через щели в плотине.

Валентина — улыбалась. Стояла в дверях и смотрела на своих детей, которые смеялись — вместе, впервые за долгое время — вместе. Не «Мишка бурчит — Катя обижается», а — смеются. Вместе.

Я стоял за Валентиной — в коридоре. Она не знала, что я смотрю. Я смотрел — на неё, на её спину, на руку, которая держалась за дверной косяк, на волосы (распущенные, домашние), на детей, которые смеялись, и на мир, который в эту секунду — в эту одну секунду — был идеальным.

Не «нормальным» — идеальным.