Народу — вся деревня. Не сто сорок, как на собрании, — больше: пришли бабки, которые на собрания не ходили принципиально, пришли дети (Катя — в первом ряду, с безухим зайцем, «папа, а коровки уже там?»), пришёл дед Никита (восемьдесят девять, с палкой, «пока дышу — смотрю»). И — гости. Сухоруков — на чёрной «Волге», в парадном костюме, при галстуке. Колесников — инструктор обкома, тот самый, что писал положительный отчёт год назад — снова здесь, с фотоаппаратом «Зенит» на шее. Птицын — журналист «Зари», худой, длинный, в пиджаке на два размера больше, с блокнотом и карандашом, заточенным как скальпель.

И — Зуев. Полковник Зуев — в штатском, без погон, без «Волги» — приехал на своём УАЗике, тихо, без помпы. «Просто посмотреть, Дорохов. Просто — посмотреть.»

Антонина стояла у ворот. В белом халате — новом, чистом, надетом поверх ватника (снять ватник она отказалась: «Палваслич, октябрь, я не городская — в халатике мёрзнуть»). Волосы — убраны под косынку. Лицо — другое. Не строгое, не бригадирское. Другое. Светлое. Слово, которое я не использовал раньше по отношению к Антонине — потому что Антонина была суровой, жёсткой, практичной. Но сегодня — светлое. Мечта, ставшая кирпичом и бетоном, — меняет лица.

Сухоруков — речь. Короткая, как положено: «Товарищи, сегодня колхоз 'Рассвет" вводит в строй новый животноводческий комплекс на двести голов крупного рогатого скота. Это — результат труда коллектива, партийного руководства и социалистического соревнования…» Стандартные слова, стандартные обороты, стандартный голос первого секретаря на торжественном мероприятии. Я слушал — вполуха. Потому что знал: Сухоруков запишет коровник на свой счёт. В отчёте — «при активном содействии райкома партии». Ладно. Пусть. Содействие — было: фонды, подпись, защита от проверок. Не главное — но было. Пусть записывает.

Ножницы. Сухоруков — перерезал ленточку. Красная атласная полоска разошлась на две половинки и упала на землю. Аплодисменты — деревенские, громкие, с присвистом (Серёга Рябов — в первом ряду, свистел так, что Кузьмич поморщился).

Колесников — фотографировал. Щёлк-щёлк-щёлк — «Зенит» работал как пулемёт. Сухоруков с ножницами. Сухоруков и Антонина. Сухоруков и Павел. Сухоруков на фоне коровника. Сухоруков, Сухоруков, Сухоруков. Инструктор обкома знал, что фотографировать: начальство. Положительный отчёт — второй. Фотографии — в область. Область — одобрит. Механизм — работал.

Птицын — записывал. Всё — подряд, мелким почерком, в блокноте. Я видел, как он записывает, и думал: ещё одна статья. Ещё одно привлечение внимания. Каждая публикация — двойной клинок: с одной стороны — слава, признание, защита через публичность. С другой — мишень. Чем заметнее «Рассвет» — тем заметнее для Хрящева и Фетисова. Птицын — романтик, он не понимал политических последствий. Для него статья — текст. Для Хрящева — раздражитель.