Но — сегодня. Сегодня — праздник. Сегодня — не думать о Хрящеве.

Ворота открылись. Деревня — вошла.

И — ахнула.

Потому что — внутри. Внутри — другой мир. Не тот, к которому привыкли за двадцать лет в старом коровнике: тёмном, мокром, с потолком, по которому текло, с полом, на котором скользили, с запахом, от которого глаза слезились. Другой.

Белые стены — побелённые, чистые. Потолок — высокий, без трещин, без течей. Окна — большие, южная стена — сплошное стекло, и осеннее солнце лилось внутрь, заполняя пространство золотым светом. Пол — бетонный, ровный, с желобами для стока. Четыре секции — видны, размечены перегородками: стельные — справа, дойные — в центре, сухостой — слева, молодняк — в дальнем конце. Центральный проход — широкий, трёхметровый: Степаныч провёл рукой по стене и сказал — «тут трактор проедет, не зацепит». Автопоилки — в каждом стойле, блестящие, новые. И — молокопровод: трубы вдоль стен — оцинкованные, с кранами, от доильных аппаратов к танку-охладителю у ворот.

Танк-охладитель — отдельная гордость. Артур достал из Прибалтики — «через рижский молочный комбинат, у них — списание, танк — рабочий, просто — новую модель получили, а старую — нам». Нержавеющая сталь, ёмкость — две тонны, компрессорное охлаждение. Штука, которая в «Рассвете» раньше и не снилась: молоко — из коровы — по трубе — в танк — охлаждённое — в машину — на базу. Без вёдер, без таскания, без потерь.

Доярки — входили и — замирали. Тётя Маруся — стояла посреди прохода, руки на бёдрах, и смотрела по сторонам с тем выражением, с каким человек входит в новую квартиру после двадцати лет коммуналки.

— Ой, чистенько-то как, — сказала она. И — голос дрогнул. Тётя Маруся — женщина-кремень, которая не плакала ни при падеже, ни при проверках, ни при районных разносах, — голос дрогнул. — Палваслич, это — нам? Правда — нам?

— Вам, Маруся. Правда вам.

— Ой, мамочки, — сказала Маруся. И больше ничего не сказала, потому что — ушла в секцию «дойные» и там — я видел через перегородку — вытирала глаза фартуком.

Антонина — водила экскурсию. Не Сухорукова (тот уже выполнил свою функцию — ленточка, речь, фото — и стоял у входа, разговаривая с Колесниковым). Антонина водила — своих. Доярок, скотников, Семёныча. Показывала: «Вот тут — секция для стельных, южная стена, солнце, тепло. Вот тут — доильный зал, восемь аппаратов, молокопровод — видите трубу? — прямо в танк. Вот тут — изолятор, Семёныч, ваша территория, стол, аптечка, всё. Вот тут — загон для телят, с подстилкой, с лампой.»

Она говорила — и преображалась. Не бригадир — хозяйка. Хозяйка дома, который строила двадцать лет — в тетрадке, в мечтах, в корявых рисунках — и который наконец стоял. Из кирпича. Из бетона. Настоящий.