Сухоруков устроил мне место в списке поставщиков. Не из альтруизма — из расчёта: если «Рассвет» поставляет мясо и молоко для Олимпиады, это — галочка району. Район — поставщик олимпийского качества. Звучит. В отчёте — золотом.

Совещание — в здании Министерства торговли на Мясницкой. Огромный зал, люстры из хрусталя, паркет, который помнил, наверное, ещё наркомов. За столами — человек двести: снабженцы, директора баз, начальники отделов, представители колхозов и совхозов со всей страны. Гул, бумаги, графики поставок, объёмы, даты, маршруты.

Я — маленький председатель из Курской области. Один из двухсот. Тысяча шестьсот гектаров, сто восемьдесят коров, семь тракторов (уже девять, но в документах — семь). На фоне совхозов-гигантов из Краснодара и Ставрополья — пыль. Песчинка.

Но — песчинка с ушами. Я слушал. Запоминал. Считал. Профессиональная привычка из «ЮгАгро»: на любом совещании — десять процентов полезной информации в море шума. Нужно отфильтровать. Вычленить. Записать.

Фильтровал. Вычленял. Записывал.

Олимпийское снабжение — это не просто «привезите мясо». Это — система. Фондирование: кто, сколько, когда, по какой цене. Логистика: вагоны-рефрижераторы, автотранспорт, склады. Качество: ветконтроль, сортность, документация. И — главное — связи. Потому что тот, кто встроится в олимпийскую цепочку, получит не только разовый заказ. Получит — контакты. Московские контакты. А московские контакты в советской экономике — это как выход на IPO в мире капитализма: качественно другой уровень возможностей.

После официальной части — фуршет. В смежном зале, поменьше: столы с бутербродами (с ветчиной! настоящей! не тушёнкой, а ветчиной!), графины с минералкой и — коньяк. Армянский, разумеется. Три звезды.

Я стоял у окна с чашкой чая — не пил уже тринадцать месяцев, и привычка работала надёжнее любого замка — и наблюдал. За людьми. За тем, как двести снабженцев мгновенно перестроились из «совещательного» режима в «переговорный»: группки, пары, тройки, шёпот, визитки (да, визитки были и в СССР, только назывались «карточки»), блокноты, рукопожатия. Нетворкинг — советский, без слова «нетворкинг», но — по сути.

— Вы — Дорохов? Из «Рассвета»?

Голос — мягкий, с лёгким акцентом. Не карикатурным — мелодичным, как если бы русские слова слегка пели. Я обернулся.

Передо мной стоял человек. Невысокий — метр шестьдесят восемь, от силы. Полный, но подвижный — из тех, кто при своей комплекции двигался с ловкостью, которая удивляла. Большие карие глаза — грустные, как у спаниеля, и одновременно хитрые, как у торговца на базаре. Два золотых зуба — левая сторона — блеснули, когда он улыбнулся. Перстень на мизинце — тяжёлый, старый, явно фамильный. Костюм — хороший, по московским меркам средний, по моим деревенским — шикарный. Портфель из настоящей кожи — не кожзама, а кожи, я ещё помнил разницу из прошлой жизни. И — лакированные туфли, которые в рассветовской грязи утонули бы за секунду.