Чернов посмотрел на меня. Чуть дольше, чем нужно для формальной оценки. Привыкшие к проверкам знают: председатели делятся на три типа. Первый — паникёры: бледнеют, суетятся, начинают оправдываться, не дождавшись вопроса. Второй — наглые: хамят, упираются, звонят Сухорукову. Третий — спокойные: предоставляют документы и ждут. Третий тип — самый редкий. И — самый подозрительный: либо действительно чисто, либо так хорошо спрятано, что с ходу не найдёшь.

Я был третьим. Чернов — зафиксировал.

Три дня. Семьдесят два часа, в течение которых колхоз «Рассвет» жил — как жил, но с лёгким привкусом тревоги, который висел в воздухе, как запах перед грозой.

День первый — бухгалтерия.

Зинаида Фёдоровна сидела за своим столом — прямая, как линейка, в очках, с каллиграфическим почерком и выражением лица человека, идущего на расстрел. Не потому что было что скрывать — потому что проверка. Для Зинаиды Фёдоровны проверка — это личное оскорбление: её цифры ставили под сомнение.

Чернов — сел напротив. Раскрыл папку. Достал список: «Прошу предоставить: главную книгу, журнал хозяйственных операций, ведомости начисления заработной платы, акты инвентаризации, документацию по бригадному подряду.»

Зинаида Фёдоровна — молча, с достоинством оскорблённой королевы — открыла сейф. Достала гроссбухи — один за другим, тяжёлые, в коричневых обложках, с закладками. Положила на стол. Ровной стопкой, по хронологии.

— Пожалуйста, — сказала она. Тоном, каким говорят «извольте», подразумевая «удавитесь».

Чернов — листал. Час. Два. Три. Записывал номера документов, сверял суммы, проверял перекрёстные ссылки. Профессионально — я это видел даже со стороны: человек знал, что ищет. Не формально — по существу.

К обеду — закончил с бухгалтерией. Закрыл последний гроссбух. Посмотрел на Зинаиду Фёдоровну.

— Замечаний нет, — сказал он.

Зинаида Фёдоровна выдохнула. Тихо — но я услышал. Потому что стоял в дверях и наблюдал.

— Я бы удивилась, если бы были, — сказала она. И — позволила себе: — Три раза пересчитано. Каждая цифра.

Чернов — не улыбнулся. Но — кивнул. С уважением. Профессионал узнал профессионала.

День второй — склад.

Лёха. Мой кладовщик. Двадцать четыре года, чистая рубашка, карандаш за ухом, и — бледный. Очень бледный. Как стена, у которой он стоял, когда Чернов вошёл на склад.

Лёха боялся проверок. Не потому что воровал — потому что помнил Михалыча, своего предшественника, который воровал. Помнил — и боялся, что тень Михалыча каким-то образом упадёт на него. Иррациональный страх, но — понятный: молодой парень, первая серьёзная должность, первая серьёзная проверка.