Райан
Она отвечала мне с такой отчаянной страстью, что у меня перехватило дыхание. Я знал, что Ева скрывает внутри пожар, но не ожидал, что он окажется настолько разрушительным для нас обоих. Её пальцы впились в мои плечи, а тихий стон, утонувший в моих губах, стал для меня лучшей наградой.
Я чувствовал, как её сопротивление окончательно исчезло. Больше не было смысла бегать. Мы были здесь, в номере 412, за несколько часов до самой важной игры в нашей жизни. Я прижался лбом к её лбу, когда мы на секунду прервались, чтобы глотнуть воздуха. Её зрачки были расширены, а губы — ярко-алыми от моих поцелуев.
— Больше не бегай от меня, Ева, — прошептал я, чувствуя, как её сердце колотится о мою грудную клетку. — Завтра мы выйдем на лед и покажем им, что наш «безупречный» проект — это не просто картинки в ноутбуке. Это мы сами.
Ева
Я смотрела на него и понимала, что проиграла эту битву, но этот проигрыш был самым сладким в моей жизни. Райан Гринвуд — наглый капитан хоккейной команды — стал тем человеком, который увидел во мне не только технику танца, но и живую душу.
— Я не буду бегать, — выдохнула я, всё еще не в силах вырваться из кольца его рук.
Завтра нам предстояло надеть те самые костюмы винного цвета. Завтра на нас будут смотреть сотни глаз, включая миссис Харрис. Но сейчас, в этой тишине ночного отеля, существовал только этот момент. Я знала, что этот поцелуй изменил всё. Мы больше не были просто напарниками по заданию декана. Мы были двумя людьми, которые наконец нашли друг друга в хаосе амбиций и правил академии «Сент-Джуд».
Райан
Воздух в номере стал настолько густым, что его, казалось, можно было коснуться рукой. Поцелуй, начавшийся как бунт, превратился в нечто большее — в признание, которое мы оба слишком долго подавляли. Химия между нами была не просто искрой, это был высоковольтный разряд, прошивающий насквозь. Я чувствовал, как Ева плавится в моих руках, как её идеальная осанка сдается под напором чувств, которые она так отчаянно пыталась запереть на замок.
Я не мог остановиться. Не сейчас. Я подхватил её на руки, поражаясь тому, какой легкой и в то же время сильной она была. Ева инстинктивно обхватила мою шею, пряча лицо в изгибе моего плеча, и я понес её к кровати. В этом жесте не было грубости — только томительная, почти болезненная необходимость быть еще ближе.
Я осторожно опустил её на покрывало. В её глазах, отражающих тусклый свет ночника, я видел всё: и страх перед неизвестным, и дикое, первобытное желание. Мы оба знали, что сегодня не пойдем до конца. Слишком много было на кону завтра, слишком хрупким был этот момент нашего первого настоящего сближения. Но я хотел дать ей то, что окончательно сожжет все её внутренние преграды.