Разрушить проклятие — не значит изменить королевство.
Я прекрасно понимаю разницу.
Но у самого порога Большого зала, прежде чем наши дороги вновь расходятся к отдельным жизням и отдельным маскам…
Рен ловит мою руку. Переворачивает ладонь. Прижимается губами к самому её центру. Туда, где огрубела кожа от ядов. Туда, где моя магия живёт прямо под кожей. Он целует самую опасную часть меня.
Медленно. Осознанно. Как клятву.
— Днём я всегда буду приходить к тебе, — шепчет он.
Дневной свет. Садовые комнаты. Смех в заброшенных библиотеках. Он дарит мне день. Потому что именно он первым принёс солнце в этот дворец.
А Алдрик подходит с другой стороны. Берёт меня за подбородок своей рукой, украшенной перстнями. В сером свете вокруг его бледных глаз всё ещё живёт тьма. И я понимаю… Без неё он перестал бы быть собой.
И, богини простите меня…
Я не хотела бы видеть его другим.
— А ночью к тебе буду приходить я, — говорит он.
Ночные часы. Время голода. Желания. Когда ядовитые цветы тянутся к луне. Брак, в который способно поверить целое королевство, наконец ставший настоящим. Он дарит мне ночь. Потому что только ночью всегда правил по-настоящему.
День и ночь.
Шут и король.
Две величайшие жажды моей души и моего тела. Больше не разделённые. Насыщенные. Обретшие покой.
Моя мать отправила через все королевства клинок, чтобы уничтожить жестокое государство. Но клинки знают только один способ завершить историю.
А я стала чем-то иным. Тем, чего она никогда не создавала. Женщиной, которая не смогла уничтожить это королевство. Поэтому я сделаю нечто куда более опасное. Я изменю его. Не волчьим аконитом. Не магией. Не кинжалом под подушкой. А вот этим. Тем, чего за всю кровавую историю Крейвенхолта не попытался сделать никто.
Сердцами, добровольно протянутыми на раскрытой ладони.
Там, где их может увидеть терпеливая Тьма.
Именно так разрушаются древние проклятия.
И, подозреваю…
Именно так рушатся жестокие королевства.
Эпилог
Владычество сердца
Год назад я вытащил королевский указ из грязи и решил убить короля.
До сих пор помню тяжесть промокшего пергамента. Как воск с королевской печати стекал по столбу. Как витиеватый почерк герольда расплылся от сырости.
«Тот, кто сумеет рассмешить принцессу…» — говорилось в указе.
А я стоял на коленях возле трактира, с разбитой губой и разбитым сердцем, читая его в угасающем вечернем свете, словно какой-то маяк надежды.
Сегодня ночью уже я прибиваю пергамент к столбу. Гвоздь входит после двух ударов. Печать вспыхивает в свете факелов.
И вот он — новый указ, закреплённый на главном столбе внешнего двора, где к утру его прочтёт каждый.