Я не знаю, как принцесса и шут могут выйти из такой истории вместе.
Живыми.
Но я ей верю.
Боги…
Я доверяю ей всего себя.
— Три дня, — шепчу я в ответ. — Через три дня… и потом, что бы ни случилось… приходи ко мне. Приходи сюда. Каждый день. В одно и то же время. Я буду ждать тебя.
Она кивает, прижимаясь ко мне. И я целую её. Медленно. Глубоко. Мучительно.
И изо всех сил стараюсь не думать о том, что всего через три дня мне придётся стоять среди толпы и смотреть, как она выходит замуж за чудовище.
Понимая, что я ничего не смогу сделать, чтобы это остановить.
Даже если это меня убьёт.
Особенно если это меня убьёт.
Глава 15
Реник
Собор утопает в тёмно-алом цвете.
Не в мягком, девственно-белом цвете любой другой королевской свадьбы, о которой мне доводилось слышать. В тёмно-алом. Цвете Алдрика. В цвете, в который он облачил свою невесту на пиру. Цвете знамён. Роз. Длинного ковра, тянущегося через весь неф к алтарю, где он стоит и ждёт, точно волк, готовый оскалить клыки.
Весь двор собрался на скамьях, благоухающий духами, сверкающий драгоценностями и гудящий от предвкушения этого зрелища.
Я стою в самом конце, там, где и место шуту, прижавшись к каменной колонне в своём пёстром наряде с колпаком, на котором висят мёртвые бубенцы. Я сам сделал их безмолвными. Сегодня утром дрожащими руками обмотал каждый полосками ткани.
Потому что не смог бы вынести их звон в тот момент, когда единственную женщину, которую я когда-либо любил, ведут на убой у меня на глазах.
Раздаются звуки органа.
И в конце прохода появляется она.
Преисподняя…
Она тоже одета в тёмно-алый. Платье цвета свежей крови. Корсаж низко вырезан и туго затянут шнуровкой, словно сковывает её.
Тёмные волосы уложены под короной. Не той маленькой серебряной, что она носит у себя в покоях. Эта тяжёлая. Золотая. Усыпанная рубинами, похожими на кровоточащие раны на её бледной шее.
Она — самое прекрасное, что я когда-либо видел. И самое ужасное.
Потому что идёт по этому проходу, словно женщина, которую ведут на виселицу. Спина прямая. Подбородок высоко поднят. Вместо лица безупречная фарфоровая маска спокойствия.
Но я знаю её.
Неделями я учился понимать язык её тела. И вижу то, чего не способен увидеть никто другой в этом соборе. За этим спокойствием она кричит.
Она не ищет меня взглядом. И я не знаю, что причиняет боль сильнее — это или если бы она всё-таки посмотрела. Я заставляю своё лицо оставаться таким же неподвижным. Потому что знаю: стоит нашим взглядам встретиться, и я рассыплюсь на части.
И тогда уже невозможно будет скрыть ни своё горе. Ни разбитое сердце.