Я наклоняюсь и поднимаю фарфоровую статуэтку ангела, которую подарил сестре на её последний день рождения. Несколько секунд верчу её в руках, затем молча убираю в карман.

Теперь она кажется меньше, чем должна быть. Худее. Лихорадка больше семи дней пожирала её изнутри, пока я распродавал всё, что у нас было, чтобы купить лекарства, которые настоящий целитель заменил бы одним-единственным настоем.

Настоящих целителей больше не осталось. Последний королевский налог выжал из этих земель всё до капли. Он забрал врачей, лекарства и деньги, чтобы можно было позволить себе и то, и другое. Всё это утекло наверх — в сияющий дворец и к его двору.

Когда солнце начинает садиться за затянутое тучами небо, я хороню сестру на заднем дворе, в тени боярышника, под которым она так любила читать. Земля твёрдая, и ладони покрываются волдырями, кожа трескается о черенок лопаты. Но я даже рад этому. Боль — единственное, что ещё осталось по-настоящему честным.

Когда-то Камми сказала мне, что боярышник — это дерево-порог, граница между мирами. Наверное, теперь он стал для неё и защитой, и символом смерти одновременно, безмолвно оберегая её покой.

Когда всё заканчивается, я опускаюсь рядом с холмиком свежевскопанной земли и жду. Скорби, ярости… хоть какой-нибудь цели. Чего угодно.

Эта безысходность выедает меня изнутри, оставляя в груди пустоту.

Я провожу грязной рукой по лицу, ощущая под глазом неровный шрам, уродующий его.

— К чёрту всё это, — бормочу я и поднимаюсь на ноги.

Стряхиваю землю с потёртых штанов. Если в этом проклятом богами мире больше нет никакого смысла, то почему бы не напиться до беспамятства?

Вскоре я уже сижу за стойкой в самой захудалой таверне Харроуглейда, крепко сжимая в кулаке пивную кружку. Здесь темно и сыро, воздух густой от дыма и пропитан запахом мокрой шерсти и застарелого пота. Это как раз такое место, где можно затеряться.

Исчезнуть.

Пиво безвкусное и разбавленное, но я делаю долгий глоток, пытаясь утопить в нём своё горе. К середине второй кружки шум таверны начинает притупляться, словно доносится издалека, а скорбь становится такой же кислой, как это мочеподобное пойло.

Над самым ухом жужжит муха. Я раздражённо отмахиваюсь. Волна головокружения приносит с собой образ Камми со сложенными на груди руками, её неподвижное тело на кровати, мухи, кружащие над ним. Чёртовы мухи…

Я одним глотком допиваю остатки эля и с грохотом ставлю кружку на стойку.

— Ещё.

Трактирщик лишь равнодушно бросает на меня взгляд, пока наливает новую кружку.

Чуть дальше по стойке громко хохочет какой-то здоровяк. Огромный ублюдок со сломанным носом и выбитым зубом. Его мерзкий смех отражается от деревянных балок под потолком и оседает где-то в глубине моего черепа. Он травит какую-то похабную байку о женщине, с которой переспал, своему молодому собутыльнику, а смех так и катится из него жирными волнами.