А вот стыд.

Стыд не сходился, хоть тресни. Большие люди стыдятся венками — на панихиду прислал, и совесть чиста-с. А тут — четыре фунта бумаги, добытой с извинениями за методы… Не бывает. Или бывает? Или он из тех двоих-троих, которых я за жизнь… — да откуда мне знать, я его вторую неделю вижу.

Ладно. А корысть где? Вот пусть кто умный мне объяснит. Меня подтолкнуть к расследованию? Так я и сам копал, без подарков. Скуратова утопить? Топи сам, у тебя вес — чихни, и унесёт.

Не сходилось ни туда, ни сюда. Половина на половину — так и записал себе. Пакет читаем. Дарителю — вежливость. И глаз.

* * *

Читали втроём, в ту же ночь: я, Софья, Аглая. Во флигеле, при двух лампах, с зашторенными окнами — конспираторы, тьфу. Гриша порывался четвёртым — «я тоже глазастый!» — и был отправлен спать через возражения.

— Несправедливо, — бурчал он, уходя. — Как голема ломать — Кречет, а как бумажки читать — так спать…

— Кречет. Ты по бумажной части что заканчивал?

— Приют я заканчивал.

— Вот когда понадобится приют ломать — разбужу первым. Марш.

Хлопнула дверь. Через минуту приоткрылась обратно, и в щель просунулась рука с чайником — Гриша, значит, распорядился напоследок, чтоб мы тут не всухую. Ну не золото ли, а. Спать он, конечно, не пошёл — сидел в караулке у входа, я его нить весь вечер чуял у себя за плечом, как лампадку. Пусть его. Часовой лишним не бывает.

Копии оказались писаны вразнобой, руки три или четыре, но дело переписчик знал: даты на месте, номера нарядов тоже, кое-где даже его собственные пометки на полях — «лист повреждён», «читается плохо». Аннушкиного почерка там, понятно, не было. Легче от этого читалось. И тяжелее. Оба сразу, не спрашивайте как.

К третьему часу ночи наш стол было не узнать. Листы по годам, поверх — софьины выписки, поверх выписок ещё пометки грифелем… штабная карта, а не стол. Чай, который Гриша нам просунул, остыл нетронутым — никто так и не вспомнил.

— Итак. — Софья выпрямилась. Голос тихий, а звенит. — Смотрите. Вот наряды на реагенты, восточный участок. Из журналов Анны Дмитриевны — она их у себя вела, параллельно интендантству. Понимаете? Не обязана была!

— Она всегда так. Одинарной записи не доверяла. Она, чтоб ты знала, и бельё в комоде по описи… — Я осёкся. — Неважно. Дальше давай.

— Дальше — вот. — Рядом лёг лист, исписанный её рукой. — Отцовы накладные. Те, что вменили.

— По памяти?!

— Да не смотрите так. Наизусть знаю. Я на суде каждый день сидела. Каждый. — Она разгладила лист ребром ладони. Лист, между прочим, и так был ровный. — Сличайте номера серий.