— Так куклы же, — удивился Гриша.

— Куклы. А работаем, как будто люди. Вопросы?

Вопросов не было. Привыкли уже, что дед перестраховщик.

По дороге к плацу нас перехватил Лукич. Вид у него был не деловой, а что похуже — растерянный.

— Ваше благородие, на два слова… Коза, — сказал он шёпотом, когда отошли. — С ночи ревёт. Не блеет — ревёт, я такого от неё не слыхал. К виварию задом стала и ревёт. Я уж и хлеба, и веник ей… Не берёт-с.

— И что я, по-твоему, должен с этим делать?

— Не знаю-с. — Он мял шапку. — Только она у меня восемь лет живёт, и она сроду просто так не ревела. Перед пожаром в пекарне ревела. Перед тем, как лёд на проливе тронулся не в срок, — ревела… Вы уж там поаккуратней сегодня. Вот всё, что хотел.

Смейтесь, смейтесь. Я вот не смеялся. У меня в списке примет, которым я верю, козы не значились до этого дня — а после этого дня, забегая вперёд, значатся, и на почётном месте.

Дед, как выяснилось к вечеру, был оптимист. И коза была права.

* * *

Пошли мы четвёртыми. День выдался серый, с моря дуло, дым от «деревни» стелило низом — для зрелищности лучше не придумаешь, трибуны сидели полные, несмотря на холод.

Про первые десять минут рассказывать нечего, кроме хорошего. Аглая с вышки — ей по регламенту наблюдательный пост полагался — вела нас между очагами, как лоцман: тут пройдёте, тут стропило скоро рухнет, а как соберётся раньше — скажу. Тюфяк таскал кукол по две штуки, и с куклами он, честное слово, обращался бережней, чем иные санитары с живыми. Софья морозила проходы. Гриша прибивал огонь там, где тот мешал, и страдал вслух: огневику тушить — это, говорил он, как повару посуду мыть. Мой руки не отвалятся, отвечал я ему через плечо. Семь кукол из одиннадцати уже лежали на пункте сбора, шли мы на лучшее время дня, и Митькин голос с трибун — «восьмая-а-а!» — был слышен даже сквозь треск огня. То есть это я думал, что с трибун. Запомните это место, я к нему вернусь.

Крысодавов мы обошли краем — рычат, ну и рычите. Ползуна Аглая отметила у дальнего сруба: лежит, мол, в круге своём, не шевелится почти.

А на одиннадцатой минуте она сказала не по-докладному:

— Ой. Матвей Петрович… а почему их четыре?

— Кого четыре?

— Тварей. Три в кругах… а четвёртый свет — за деревней, у складов. Большой. Больше ползуна. И он… — голос у неё зазвенел, — он без круга идёт. Он идёт, понимаете?!

Дальше всё случилось быстро, как всегда оно и случается.

Из-за крайнего сруба, через флажки — флажки ему были тьфу — вышел зверь, которого ни в каком виварии для турнира держать не могли. Здоровый, с лошадь, тёмный, мокрый на вид, — из тех, руинных, о которых я в сводках читал, а вживую видел раз, и раз этот мне на всю жизнь. Ошейника на нём не было. Был обрывок цепи.