Наконец с воротной стороны подоспели боевые: четыре пятых грани, сети, костыли становые. Дальше уже их работа была, казённая. Зверя вязали при публике, и публика, которая пять минут назад давила друг друга к выходам, теперь тянула шеи — не видно ли, как вяжут. Люди. Ничего с ними не сделаешь и менять их не надо.

Я стоял, где стоял. Меня качало, из носа шло, печка выгорела до донышка — но, к собственному моему удивлению, я стоял. И даже соображал. Первое, что сообразилось: тишина. Опять эта их тишина на трибунах, второй раз за турнир, — полторы тысячи человек видели Передачу, которой не бывает.

А второе… второе — это как Варя вылезала из-под малого купола, волоча за собой Митьку. И как она на меня посмотрела. Не виновато, вот что главное. Волосы дыбом, юбка в саже, а глаза злые и ясные:

— Пап. Я знаю, что через барьер нельзя. Накажи. Только Митька — вот он, целый. Сначала Митька, потом наказывай.

Логика. Аннушкина логика, один в один: сначала дело, потом виноватые… Я её сгрёб — обоих сгрёб, они и не сопротивлялись, — и подержал так. Сколько положено по уставу — не знаю, в уставе про это пусто. Митька в куртку мне бубнил, что он всё видел и что купол изнутри голубой, «как бутылочное стекло, бать, честно».

— Дома поговорим, — сказал я. — Про штабель твой. И про завтраки заодно.

— Бать, ну какие завтраки, тут тварь была!..

— Вот про тварь и поговорим. Марш к Волоховой оба, она вон уже идёт. По лицу вижу — соскучилась.

* * *

До разбора меня успел изловить Глузман. Прямо у барьера изловил, с саквояжем.

— Сядьте. — Он ткнул меня на скамью запасных, задрал мне веко, посчитал пульс, пожевал губами. — Так. Переливание через связь. Объём? Половина?

— Около.

— Около… — Он захлопнул саквояж со злостью. — Я вам что говорил про свежий шов? Я вам русским языком…

— Аркадий Соломонович. Там под куполом двое моих детей сидели.

Он замолчал. Долго молчал, для него — очень долго, секунд пять.

— Русло цело, — сказал наконец совсем другим голосом. — Не спрашивайте, почему цело, по науке ему цело быть не положено… Дома — спать. Есть — вдвое. И вот что, Сокольцев. — Он уже уходил и обернулся на ходу. — Когда-нибудь, при большом досуге, вы мне расскажете, из чего вы сделаны. Для науки. Наука, правда, не поверит, ну да ей полезно.

Дома в тот вечер я побывал только набегом — умыться и глянуть, все ли на месте. Все были на месте. Варя сидела наказанная — сама себя наказала, кстати: заявила, что неделю моет посуду за всех, «потому что через барьер всё-таки нельзя, я знаю». Митька ходил за ней хвостом и пытался мыть вместо неё — его грызла совесть, и правильно грызла. Алёнка выдала мне на прощание сухарь в карман: «Ты после большой силы всегда голодный и злой». Не поспоришь.