Четвёртый департамент. Инспекционный. Я эту вывеску уже слышал — от Глузмана, про форму сорок один. Через чей стол нынче идут все бумаги по округу, мы оба знали.

— Езжайте, — сказал я. — Дорога дальняя, к субботе всяко не вернётесь. Одна просьба: оставьте Волоховой письменное распоряжение. Любое. «В случае нештатной обстановки старшим офицером полевой части назначаю…» — и её фамилия. Одна бумага, ваша рука, печать.

Ректор думал секунды три.

— Зайдите с чёрного хода, — сказал он. — Через десять минут. Писаря я отошлю.

Вот вам и весь ректор. Слабый человек, скажете? А я скажу — нет. Слабый уехал бы без бумаги. Он уехал с бумагой, а это, по нашим временам, почти подвиг.

* * *

План «Б» мы с Волоховой собирали два дня. По вечерам, во флигеле, при задёрнутых занавесках — к этому я уже так привык, что при открытых занавесках думалось хуже.

Исходили из худшего. Худшее выглядело так: ночь, всё училище в поле, прорыв оживает не по-учебному, связь — вестовыми, старший распорядитель — Скуратов, который в лучшем случае бесполезен. Значит, что? Значит, готовим поле заранее.

— Схроны, — Волохова водила пальцем по карте полигона; карту она нарисовала сама, по памяти, и я бы эту карту в генеральный штаб не постыдился отнести. — Здесь, здесь и за ручьём. Перевязка, вода, факелы, верёвки. Сухари. Я в молодости на востоке так делала — под учения всегда пряталa тревожный запас, надо мной вся застава смеялась. Потом перестала смеяться… Дальше. Точки сбора — три: гряда, мельничные развалины, брод. Каждому куратору из надёжных — своя точка и свой список детей. Поимённый.

— Надёжных кураторов у нас сколько?

— Пятеро. С нами — семеро. На четыреста душ. — Она подняла на меня глаза. — Мало.

— На войне всегда мало. Дальше давайте. Сигналы.

Сигналы взял на себя Лукич.

Я его позвал, честно сказать, только за ракетами — у него в каптёрке со времён какого-то юбилея лежал ящик сигнальных, списанных, но сухих. Уговаривать готовился: казённое имущество, опись, то-сё. Зря готовился. Он выслушал, шапку смял и сказал неожиданное:

— Всё отдам-с. И ракеты, и фальшфейеры, там ещё от пожарной команды жестянки остались… Только вы, ваше благородие, меня самого в список впишите. В любую вашу точку. Я хоть и тыловая крыса, а четыреста вёрст обозов через степь водил, и не все дошли, но какие дошли — те дошли… Дети же в поле. Куда ж я денусь.

— Впишу. За ручей встанешь, к схрону.

— Слушаюсь. — Он посопел. — Козу возьму. Не смейтесь. Она тревогу за час чует, а спит вполглаза. Лучше всякого секрета… И это. Ставки на финальный этап я закрыл, ваше благородие. Совсем. Первый раз за двадцать лет. Народ обижается, а я им говорю: не на всё, православные, ставят. Есть ночи, на которые не ставят.