Сто лет традиции, ага. Я стоял перед доской и чувствовал, как у меня между лопаток чешется уже не пятно — вся спина.

Ночь. Всё училище в поле, одной кучей, за три версты от стен. Связь — вестовыми, дети бегом с записками. Прорыв, пусть малый… после вивария слово «надёжный» я из своего словаря вычеркнул. Насовсем.

Кадеты, понятно, ликовали. У Гриши горели глаза, Митька — тот вообще ходил и ныл, что третьему году можно, а ему нельзя, где справедливость. Справедливость, брат, в том, что ты в субботу сидишь дома. Это я ему не сказал, а надо было золотом вышить.

Варя не ныла. Варя спросила тихо, когда младшие улеглись:

— Пап. Ты чего смурной? Этап же простой, все говорят.

— Все говорят… А ты что говоришь?

Она подумала. Она всегда думает перед ответом — аннушкина школа.

— Я говорю, что ты с вивария спишь вполглаза. И нож свой старый наточил во вторник, я слышала. Ты его точишь, только когда… — она не закончила. — В общем, я рядом с тобой в секторе встану. Не спорь, я по спискам всё равно в вашем крыле.

Спорить я не стал. По спискам она и вправду была в нашем крыле — я сам эти списки в четыре руки со Скуратовым не переиграл бы, а тут, для разнообразия, они легли как надо.

Вечером я взял Аглаю, Волохову, подзорную трубу и полез на обрыв над дальним полигоном — глянуть на этот их малый прорыв своими глазами. Хоть издали.

Лезли молча, по козьей тропе. Волохова на середине подъёма сообщила, что в мои годы стыдно так дышать, я ответил, что в её годы стыдно так лазать, на чём обмен любезностями и кончился — дыхание стало дороже.

Смеркалось. Прорыв отсюда был — свечение над грядой, зеленоватое, слабое, вроде гнилушки. Мирное, я бы сказал, свечение. Сто лет туда выпускников водят, и сто лет оно вот так гнилушкой теплится. Волохова смотрела в трубу, я — так, Аглая — по-своему.

— Ну? — спросил я её. — Что видишь?

Она молчала долго. Очень долго. Потом сняла очки, протёрла — по новой своей привычке, чтобы дать себе время, — и сказала голосом, которого я у неё не слышал даже над листами с росчерком:

— Малый прорыв — это когда родничок. Сочится, и всё, я такие видела на картинках у Глузмана, и этот таким был, я его в сентябре с этого же обрыва смотрела… А теперь у него дно светится. Глубоко-глубоко. И к дну… — она запнулась, подбирая, — к дну ниточки идут. Со сторон. Тоненькие, как у моих швов на карте, только все — к нему. Как будто его… подкармливают. С руки.

— Аглая. По-простому.

Она надела очки и посмотрела на меня снизу вверх.

— Он не малый, Матвей Петрович. Он большой, который притворяется малым. Его кто-то кормит. И в эту субботу мы все идём стоять вокруг него ночь.