— Зачем вы мне это рассказали? — спросил я.

— Затем, что вы всё равно докопаетесь, вы порода такая. Пусть лучше от меня и в этих стенах… — Он надел очки. Руки у него подрагивали. — И затем, чтобы вы поняли масштаб, Сокольцев. Люди, которые тысячу лет держат формулировку «почил», — вот с кем вы собрались бодаться. Подумайте о детях. У вас их, если я верно считаю, теперь девять.

Считал он верно. Про девять — верно, тут и спорить нечего.

— Последний вопрос, ваше превосходительство. Портрет в актовой зале. Который с посохом. Он вообще похож?

Ректор поглядел на меня странно.

— Портрет писан через двести лет после смерти, по описаниям описаний. Не похож, полагаю, вовсе… А почему вы спрашиваете?

— Да так. Всю жизнь мимо ходил, ни разу не всматривался. Теперь вот думаю зайти всмотреться.

— Не советую, — сказал ректор без улыбки. — В актовой зале дежурный писарь сидит. И писари, Матвей Петрович, пишут не только протоколы. Кто на какой портрет смотрит — тоже, бывает, пишут.

Вот так и живём.

Я поблагодарил и вышел. И про себя отметил две вещи. Первое: ректор — не из них. Из него правда выходила, как кровь из пореза, — с болью, толчками. Такое не сыграешь, вернее, сыграешь, но не спиной: спина у него, когда он про Основателя говорил, была спина человека, который двадцать лет ждал этого разговора и двадцать лет надеялся, что обойдётся. Второе: про то, что я умею, я ему не сказал ни слова. И не скажу. Никому. Есть знания, которые носят, как гранату в кармане: аккуратно и молча. И не приведи господь споткнуться.

* * *

А после обеда меня нашёл Глузман, и по его лицу я понял: день решил добить.

— Зайдите. Один зайдите, без свиты.

В лазарете он запер дверь, что делал на моей памяти впервые, и выложил на стол ленту самописца — такую же, как тогда, с моими замерами, только свежую.

— Плановый замер третьего года. Вчерашний. — Он ткнул пальцем в кривую. — Узнаёте почерк?

Кривая шла ровно, потом — крючок. Тот самый, злой, о котором Аглая мне толковала со своей нитью номер семь: канал не расширяется, а перекручивается.

— Гриша?

— Кречетов, да. — Глузман сел, и стало видно, что он не зол, а напуган, что было куда хуже. — Канал перестраивается. Быстро, за месяцы, — так не бывает, вернее, не бывало… Пока это виден только моим приборам, мальчик ничего не чувствует, силы прибавляется — он радуется. А теперь слушайте главное. Такие аномалии я обязан подавать в канцелярию округа. Отдельным отчётом. Форма сорок один, «нетипичная динамика канала». Обязан, Сокольцев, — это не мой каприз, за неподачу меня самого… — Он потёр лоб. — Отчёт лежит у меня третий день. Неподанный.