Искали до третьих петухов. Нашли четверых.

Четыре расписки. Четыре подписи. Четыре человека, которых на момент подписи не было в живых — кого месяц, кого полтора. Полевые гибнут часто, земля им пухом, учёт смертей идёт по другому ведомству, и сличать эти две бумажные реки никому в голову не приходило. А сличишь — вот оно. Накладные покойников. Груз, принятый мёртвыми, — груз, которого не было. Или был, да ушёл не туда.

Аглая, помню, спросила шёпотом — она когда про мёртвых, всегда шёпотом:

— А им… ну, семьям ихним… хоть заплатили за подписи? Или просто взяли фамилию?

— Просто взяли, — сказала Волохова. — Мёртвый — самый дешёвый работник, девочка. Жалованья не просит, лишнего не скажет.

— Запишу, — сказала Аглая зло и записала.

— Аккуратно работают, — Софья тёрла виски. — Подписи покойников — это же почти без риска. Кто проверит? Вдова?

— Один раз уже проверил один человек, — сказал я. — Интендант Вяземский. Где он теперь, мы знаем… Так. Круг сужаем. Кто мог знать о смертях раньше сводок? Кому доступны и полигонные ведомости, и архив, и — теперь уже — турнирное хозяйство с виварием?

— И у кого погасший дар, — тихо добавила Аглая. — Не забывайте. Главная примета.

Вот тут и вышла у меня самая паскудная минута за всё расследование.

Потому что я — прагматик, будь оно неладно, — взял и прикинул список на Волохову. Сам, молча, внутри. Доступ к полигонам — весь, лучше не бывает. К архиву — по должности. К турниру — в судействе сидит. Дар… а дар у неё гаснет. Она из-за этого в отставку глядит, и кромка её «мигает» — я сам слышал, как Глузман про это ворчал у себя в лазарете.

Прикинул — и обжёгся. Как о печку голой ладонью. Она сидела напротив, помечала грифелем очередную ведомость — старая полковая лошадь, которая час назад сама пришла и сказала «я дыры закрою», — а я её, значит, примерял к сараю с кислотой. К петлям на детских швах примерял.

— Что смотрите? — спросила она, не поднимая головы.

— Наливка у вас дрянь, Ольга Дмитриевна.

— Сама делала. Пейте.

Выпил. Стыд — он, знаете, лечится только так: признать, проглотить, работать дальше. Признаю — примерял. Проглотил — вон, наливкой запил. И вычеркнул. Причём вычеркнул не потому, что дама и ветеран, — сантименты в таком деле хуже воровства, — а по арифметике: тот, с погасшим даром, метил бумаги свежим следом две недели назад. Погасшим — метил. А волоховскую кромку Глузман мерил в среду: гаснет, да. Но жива. Живой дар погасшего следа не оставляет, Аглая божится. Не сходится след — вычёркиваем.

Арифметика, спасибо ей. Она почище совести работает: совесть уговорить можно, а цифры — нет.