* * *

К ректору я пошёл наутро. Один, с выписками.

Кабинет у него был казённый, а вот лицо, когда он дочитал до четвёртой расписки, сделалось никак не казённое. Он снял очки, положил их стёклами вниз — беречь стёкла ему явно было не для чего — и сказал:

— Кто ещё это видел?

— Мои. Волохова.

— Спрячьте. — Он встал, прошёл к окну, к своему проливу. Спина у него была старая, я только сейчас разглядел, насколько. — Сокольцев. Я вас прошу. Не приказываю — прошу. Не лезьте дальше. Эти люди… — он поискал слово, — они старше и страшнее Ланских. Ланские — это восемьсот лет гордыни, с гордыней можно договориться. А тут не гордыня. Тут хозяйство. Тысячелетнее хозяйство, и оно не прощает ревизий.

— Моя жена была его ревизором. Не по должности — по характеру. Знаете, чем кончилось.

— Знаю… — Он долго молчал. Пролив за окном был серый, в барашках. — Хотите, скажу вам вещь, за которую меня самого… Впрочем, терять мне, похоже, уже. Садитесь. Что вам известно про Основателя?

— То же, что всем. Тысячу лет назад закрыл Великий прорыв, поставил академии, почил в трудах. Портрет в актовой зале, борода, посох.

— Почил в трудах… — Ректор усмехнулся так, что мне захотелось проверить, заперта ли дверь. — В трудах, да. Только не почил. Убили его, Матвей Петрович. Свои же и убили — те самые роды, которым он дары в порядок привёл. И знаете, за что? Не за власть, власти он не брал. За то, что он умел… — ректор понизил голос, хотя мы были одни, — возжигать погасшее. Угасший дар — разжечь заново. Понимаете? Любой род силён, пока сила наследуется. А тут приходит человек, при котором сила — не наследство, а… милость. Дал — и взял. И всякий выгоревший старик, всякий пустой третий сын — все шли к нему, и он не отказывал. Роды посчитали. Роды всегда считают. И посчитали, что дешевле один гроб, чем такой порядок вещей… Официально — «почил». Тысяча лет этой формулировке, и она держится крепче любой крепости.

Печка моя под рёбрами стояла тихо-тихо. Как мышь под веником.

Потому что я слушал про возжигание погасшего — и видел Варину молнию, которая при мне перестала жечь хозяйку. Тюфяка видел, который на моей силе держал два купола. Кривую свою дурную, что растёт, когда расти нечему. Я много чего повидал за эти месяцы, чему по науке быть не положено, — и вот всему этому разом находилось одно общее название. Старое название. Его тысячу лет как закопали вместе с носителем, а сверху, для верности, положили портрет с посохом и бородой.

И ещё одна мысль пришла, незваная, из тех, что приходят и не уходят. Если тем родам тысячу лет назад хватило одного гроба, чтобы закрыть вопрос, — то нынешним, у которых хозяйство, — им-то что мешает? Опыт у них, надо полагать, накоплен богатый.