Так. Разбор полётов потом. Сначала — пожар.

Я рванулся с кровати — и чуть не заорал. Тело слушалось, но было чужим. Не в смысле «затекло», а вообще чужим: руки не той длины, вес не тот, и под рёбрами жгло так, будто я проглотил паяльник. Причём жгло не от дыма — изнутри. Как будто в грудной клетке кто-то развёл собственный маленький костёр и теперь усердно подкидывал дров.

— Папа, ну быстрее!

— Иду, солнце. Иду.

Слово «солнце» вылетело само. Как и то, что я, не глядя, подхватил девочку на руки именно так, как она привыкла, — под колени и к плечу. Тело помнило. Тело знало эту девочку тысячу лет.

Алёнка. Её зовут Алёнка. Младшая.

Откуда я это знаю — вопрос десятый. В коридоре трещал огонь, и синие языки тянулись по стенам как-то неправильно, против сквозняка, будто их кто-то вёл. Навстречу выскочил пацан лет двенадцати с ведром — мокрый, чумазый, злой.

— Батя! Оно не тушится! Я три ведра вылил — ему хоть бы что!

Митька. Средний. Дрался в школе на той неделе, пришёл с фингалом, врал, что упал.

Голова услужливо подкидывала мне чужие воспоминания, как заботливая тёща — салаты. Я не сопротивлялся. В горящем доме привередничать не приходится.

— Где Варя?

— Ставни открывает! Сказала, через двор уходить!

— Молодец Варя. На выход, боец. Сестру взял — и бегом.

Я сгрузил ему Алёнку, а сам обернулся к огню.

И вот тут случилось странное.

Огонь смотрел на меня.

Не спрашивайте, как пламя может смотреть. Может. Синие языки качнулись в мою сторону — все разом, как стрелки компасов к магниту. И жжение под рёбрами рвануло вверх, к горлу, в ответ. Родственные души встретились, чтоб их.

Я вдруг понял — не головой, чем-то другим, — что этот пожар не с проводки начался. Он начался с меня. Вот эта печка у меня в груди ночью полыхнула, плеснула через край — и дом занялся. И если сейчас печку не закрыть, то следующей плеснёт так, что тушить будет уже нечего. И некому.

— А ну иди сюда, — сказал я огню.

С огнём я разговариваю нечасто. Но тут случай был особый: он послушался.

Я потянул — так же не головой, а тем самым нутром, где жгло, — и синее пламя поползло со стен обратно. Ко мне. В меня. Ощущение — как глотать кипяток вёдрами: слёзы из глаз, в ушах звон, колени врозь. Я стоял посреди коридора собственного горящего дома, втягивал в себя пожар и матерился сквозь зубы так, что покойный старшина Гнатюк поставил бы мне зачёт автоматом.

Последний язычок втянулся под рёбра. Печка внутри булькнула, поворочалась — и притихла, как перекормленный кот.

Стало темно и тихо. Только доски потрескивали, остывая.

Я сполз по стенке на пол и минуту просто дышал. Дышать было приятно. Рекомендую всем, кто умер дважды за одну ночь.