— Батя?.. — Митька стоял в дверях с Алёнкой на руках и смотрел на меня так, будто я при нём голыми руками остановил поезд. — Ты чего сделал-то?

— Проветрил, — сказал я. — Не заходить. Полы горячие.

* * *

Утро я встретил во дворе, на лавке, с мокрым полотенцем на шее и с полной головой чужой жизни.

Звали меня теперь Матвей Петрович Сокольцев. Сорок пять лет. Штабс-капитан пограничной стражи в отставке — нога, ранение, благодарность в приказе и пенсия, на которую можно прожить, если не есть. Вдовец. Жена, Анна, погибла шесть лет назад на службе, при прорыве. Трое детей: Варвара, семнадцать. Дмитрий, двенадцать. Алёна, семь.

Совпадений было столько, что я даже не удивлялся. Тоже Матвей. Тоже сорок пять. Тоже отставник, тоже вдовец, тоже граница. Только у того Матвея были дети, а у меня — не случилось. Судьба, видимо, решила, что нечего добру пропадать, и переселила меня в ближайшую подходящую тушку. Спасибо, что не в кота.

А тушка, между прочим, умирала. Это я тоже теперь знал — из обрывков последних дней Сокольцева: жар, ломота, лекарь, разводивший руками, слово «выгорание», которое соседка произносила шёпотом и крестясь. Что-то проснулось в этом теле, чему просыпаться было не положено, и жгло его изнутри, как свечку с двух концов. Мужик держался неделю. Этой ночью должен был догореть.

Вместо него в тело заехал я — и печка почему-то заткнулась. Точнее, не заткнулась, а… признала. Другого слова не подберу.

Заодно память тела подбросила и менее приятную арифметику. Пенсия — двенадцать рублей в месяц. Долг лекарю за прошлую зиму — сорок. Крыша, которая текла ещё до пожара, а теперь, после ночных художеств, дышала на ладан вместе с половиной коридора. Я мысленно построил эти цифры в шеренгу, посмотрел на них командирским взглядом. Цифры не испугались.

— Пап. — Варя села рядом на лавку и протянула кружку. Отвар, травяной, горький. Семнадцать лет, а глаза взрослые, усталые — такие глаза бывают у старших детей, на которых рано упал дом. — Как ты?

— Жив. Против ожиданий.

— Это не смешно.

— А я и не смеюсь.

Она помолчала, ковыряя заусенец. Потом сказала тихо, не глядя:

— Это ведь был дар, да? Ночью. Митька рассказал, как ты… втянул. Пап, так не бывает. Дар просыпается у подростков. В четырнадцать, в пятнадцать. Меня проверяли в четырнадцать — пусто. Тебе сорок пять. У взрослых он не просыпается. Никогда. Вообще никогда, понимаешь?

— Значит, я особенный, — сказал я. — Мамка твоя всегда так говорила.

Я понятия не имел, что говорила её мамка. Но по тому, как у Вари дрогнули губы — почти улыбка, почти слёзы, — попал.