А потом усиление мигнуло.

Просто мигнуло — на замахе, на полтакта. Кромка погасла и зажглась снова, и Волохова сбилась, довернула кистью, дожала связку уже без дара, на одной технике. Постояла. Посмотрела на клинок так, как смотрят на старого друга, который начал забывать твоё имя.

Я отступил за косяк и сосчитал до десяти. Потом громко, по-строевому, потопал сапогами — иду, мол, слышите, иду — и вошёл.

— Кадет Сокольцев. Разрешите обратиться.

— Уже обратились. — Палаш лёг на стойку. Лицо у неё было обычное, служебное. Быстро она его собрала, вот что я вам скажу. — Ну?

— Скоро зачёт. Сектор неразведанный, и у меня по нему сведения — одна страшнее другой. А десяток мой не умеет главного: воевать вместе. По программе слаживание с третьего года. У нас нет третьего года, Марья Кирилловна. У нас есть три недели.

— Программу писали люди поумнее нас с вами.

— Люди поумнее нас с вами не пойдут через три недели на одиннадцать-бис.

Она смотрела на меня долго. Секунд пять, а по ощущениям — как строевой смотр.

— Чего вы хотите? Конкретно.

— Вечерние часы. Малый полигон. Вы — и мой десяток. Боевое слаживание: связки, эвакуация, работа парами. Неофициально, без журнала. Если что — я вас заставил. Шантажом. У меня и лицо подходящее.

— Лицо у вас, положим, подходящее… — Она прошлась вдоль стойки с оружием. Раз прошлась, другой. — А с чего вы взяли, кадет, что я умею учить тому, о чём вы просите? Методички по этому нет.

— С того, что вы час назад в одиночку гоняли связку, которую ставят только в полевых частях. «Косая петля», выход на второго противника. Её в учебниках нет. Её на границе передают из рук в руки, и я знаю живыми человек пять, кто бьёт её так чисто.

Вот теперь она посмотрела иначе. Не теплее, нет. Внимательнее.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Но сначала — условие. Завтра, шестой час утра, здесь. Вы и я. Хочу знать, чего стоит ваш хвалёный пограничный опыт без трибун и без мальчиков напротив. Выстоите десять минут — будут вам вечерние часы.

— А если не выстою?

— Тогда учить вас буду по методичке. — Она отвернулась к стойке. — Как положено. До самого расформирования.

* * *

Выстоял я восемь.

Честно скажу — восемь, и последние две держался на упрямстве и на том самом колене, которое от злости, видимо, решило вспомнить молодость. Волохова работала без дара, на чистой технике, и техника эта была не дуэльная — окопная. Родная. Только руки у неё были на семь лет моложе моих, и ноги тоже, и дыхание, а у меня из преимуществ — два десятка лет чужих ошибок, вбитых в подкорку.

На девятой минуте она поймала меня на противоходе и уложила лопатками на мат. Аккуратно, без унижения. Профессионально уложила.