— Даты сами не ползают, кадет. Даты возят.

— Вот! — очки сверкнули так, что где-то за стеллажами шикнули. Аглая пригнулась и перешла на шёпот: — И это ещё не главное. Главное — тут.

Она раскрыла самый старый том на закладке и подвинула ко мне. Разворот. Слева — текст. Справа…

Справа не было ничего. Обрезанный под самый корешок край страницы, и всё. Рвали не второпях: по линеечке рвали, чисто, чтобы не всякий заметил.

— «Изображение достоверное, со старой стенной росписи», — прочла Аглая подпись под тем, чего не было. — Единственный портрет с натуры. Был. Я формуляр проверила: том сорок лет никому не выдавался.

— По бумагам не выдавался.

— По бумагам, да… — Она вдруг замолчала, уткнувшись в соседнюю страницу. Поморгала. — Ой. А вот это я вообще не понимаю.

Текст на развороте был старый, с ятями, но читаемый. Описание знамени Первого. Я прочёл — и по хребту у меня пошёл знакомый холодок, тот самый, окопный, который срабатывает раньше головы.

«Древко же его обвивали нити числом по дружине его, и всякая нить шла от сердца воина, и покуда жива дружина — не падало знамя».

Пуговица лежала у меня во внутреннем кармане. Медная, стёртая, от архивного деда. Знамя — и нити вокруг древка, косой плетёнкой. Рядом с ней, кстати, лежал жетон без имени — карман у меня подбирался год к юбилейной выставке.

— Кадет Ярцева, — сказал я медленно. — А перерисуй-ка ты мне этот абзац. Слово в слово. И никому про него не рассказывай. Вообще никому, даже своим. Пока — так.

— А вы объясните потом?

— Потом объясню.

— Тогда перерисую. — Она уже строчила в тетрадке. Не поднимая головы, добавила: — Матвей Петрович. Я же вижу, вы не удивились. Вы как будто… узнали.

Глазастая. Ох, глазастая. Правду говорила Волохова: девочка видит то, чего приличным людям видеть не положено.

— На то я и дед, — сказал я. — Мы, деды, удивляться бережём силы.

* * *

К субботе десяток мой после вечерних занятий ещё держался на ногах. Условно держался. Покачиваясь.

— Я ног не чувствую, — сообщил Гриша ещё в среду, лёжа поперёк койки сапогами на спинке. — Совсем. Может, их уже и нет?

— Есть, — успокоил Тюфяк. — Вон торчат.

Волохова гоняла их страшно. Языкастый Гриша к концу второго часа умел выговаривать два слова — «есть» и «виноват», — причём путал, которое куда. Зато связки пошли. Кривые пока, на живую нитку смётанные. Но пошли же.

А в субботу случилось то, ради чего всё затевалось. Хотя, честно скажу, я не думал, что оно случится вот так.

Упражнение называлось «карусель», и проще его придумать трудно: пятёрка держит круг, из-за щитов в случайном порядке выскакивают деревянные болваны на пружинных рычагах — гаси каждого и круг не рви. Усатый инструктор шепнул мне перед началом, что на этой карусели сыплются первогодки все до единого. Каждый пялится в свой сектор. В соседский — никто и никогда.