К полудню я обошёл пятерых. Схема у всех была одна: чиновник слушает, бледнеет, говорит «минуточку» — и уносит мою папку куда-то наверх. Возвращается папка потолстевшей. Чиновник — постаревшим.

Загвоздка была дурацкая до смешного. По уложению всякого новопробуждённого положено учесть, обучить и поставить на довольствие. Хорошо. Только всякий новопробуждённый в этом мире — подросток, и все бумаги под это заточены. Бланки, нормы, анкеты. В графе «попечитель» мне предлагалось вписать родителей.

— Пишите «сирота», — сказал я шестому. — Круглый. Сорока пяти лет от роду, обоих родителей схоронил ещё при прошлом государе.

Шестой не засмеялся. Шестой послал за начальством.

Начальство пришло после обеда. Статский советник Пузырёв: бакенбарды, живот, и во взгляде — два года до пенсии. Такие взгляды я знал по интендантской службе. Человек с таким взглядом не хочет ничего. Вообще ничего, кроме тишины.

Он сел напротив, сложил руки на животе.

— Случай ваш, Сокольцев, беспрецедентный.

— Да прецедентный. Один был. Тысячу лет назад.

Пузырёв поморщился — будто я ему в кабинете выругался.

— Сказки это, милостивый государь. Сказки. Так или иначе: до указаний из столицы сидите здесь, под надзором. Вопрос с вашим… — слово «обучением» он выговорил как диагноз, — обучением будет решаться долго. Месяцами. Канцелярия, запросы…

— Годится, — говорю. — Тогда оформляйте содержание по надзору. Статья шестьдесят третья: квартирные, кормовые, на меня и троих иждивенцев. Я под надзором Приказа? Под надзором. Вот Приказ меня и содержит, так у вас же и написано.

Бакенбарды дрогнули. Обе.

— Позвольте. Шестьдесят третья писана для задержанных…

— А я кто? Подписка о невыезде — вон, в папке лежит, свеженькая. Задержанный одарённый и есть. Так что либо отпускайте, либо содержите. Либо, — я подался вперёд, — решайте вопрос с академией быстро, и я перестану портить вам отчётность. Выбирайте, мне любой вариант нравится.

Он молчал долго. Что-то в нём боролось — и я даже знал, что с чем: с одной стороны, прецедентов нет, с другой стороны, вот он я, сижу у него в кабинете, и я хуже любого прецедента.

— Где служили? — спросил он наконец.

— Пограничная стража. Двадцать лет.

— Оно и видно. — Пузырёв вздохнул и потянулся за пером. — Пограничники… Вы же и на том свете с интендантов довольствие стрясёте.

— Уже, — сказал я. — Стрясаю вот. Прямо сейчас.

Перо скрипнуло. Победа была маленькая, рублей на двадцать в месяц, но дыру в семейном бюджете она затыкала. А большего мне сегодня и не требовалось.

* * *

В коридоре меня поймали за рукав.