Своих я обнял всех по очереди, не считаясь с уставом. Тюфяка — особо: у него через всю спину, под порванной курткой, наливался синяк размером с географическую карту, и он им, по-моему, гордился.

— Доску принял, — объяснял он смущённо. — Ну, две… Аглая Семёновна вот целая зато.

— Целая, — подтвердила Аглая. Очки у неё треснули поперёк левого стекла, и смотрела она сквозь трещину со злым восторгом. — Матвей Петрович, я всё записала. Вот прямо весь бой. Такого материала…

— Дома запишешь. Начисто.

К ложам меня вызвали через четверть часа — поздравления принимать, порядок такой. Я шёл вдоль барьера и уже у самой ректорской ложи, за бархатной загородкой, услышал два голоса. Говорили негромко, по-светски, — но у меня после форсажа слух был ободранный, острый, каждое слово как на ладони.

— …удивительный экземпляр, не находите, князь? — Верейский. Мягко, со вкусом. — Кстати, давно хотел спросить. Ваш сын ведь почти год при Пятой академии. В письмах, в отчётах — неужели ни разу не мелькало? Ну, странности всякие: сектора, швы, слухи среди кадетов… Мне для доклада любая мелочь дорога.

— Всеволод пишет мне про фехтование, — голос князя был скучен, как опись имущества. — Про выпады и защиты. Иногда, в минуты откровенности, — про плохую кухню. Боюсь, для доклада это не находка.

— Жаль, жаль… А про наставника своего?

— Про наставника… — князь помолчал. — Пишет, что тот заставляет мыть полы. Я, признаться, одобряю.

Я стоял за загородкой и не дышал. Врал князь. Гладко, скучно, безупречно врал — человеку, которому, по его же словам, не лгут. Четыре отчёта наполовину из меня — а тут «выпады и защиты». Восемьсот лет школы, вот как это называется.

А потом я шагнул в ложу, и оба обернулись, и оба улыбнулись мне — каждый своим способом. Верейский — тепло, широко, навстречу. Князь — на волос, одними углами губ. Но я успел поймать его взгляд, брошенный на поле, где Всеволод помогал Тюфяку стаскивать порванную куртку. Каменный был взгляд, по протоколу. Только камень этот, если кто понимает в камнях, — гордился.

— Пятая грань! — Верейский пожал мне руку двумя руками. — Матвей Петрович, голубчик, вы хоть понимаете, что вы сегодня сделали? Впрочем, что я спрашиваю. Вы никогда не понимаете, вы просто делаете — за это вас и… — он засмеялся, — ладно, не буду при князе. Идите к своим орлам. Вечером я вам напишу.

* * *

Написал.

Конверт принесли в девятом часу — не казённый, личный, бумага плотная, кремовая. Внутри — несколько строк ровным, стремительным почерком человека, который много и легко пишет:

«Дорогой Матвей Петрович!