Отбросив эмоции, мой мозг принялся изучать. Излишняя жесткость рамы вот здесь спровоцировала смещение нагрузки. Пассажирский вес добавил инерции в слабую точку защиты. Сказалась слепая надежда на русский авось. По крайней мере именно это приходит в голову, но надо еще все проверить.

Металл дилетантам не подчиняется.

Великая княжна шагнула вплотную к обломкам, проигнорировав испуганный шепот Аннушки, умолявшей отложить осмотр до завтра. Этот момент навсегда отпечатался в моей памяти. Типичная барышня приказала бы накинуть ветошью и стереть страшилище в порошок. А Екатерина стояла и вглядывалась в искореженные дуги.

Скосив глаза, я попытался пробиться взглядом сквозь черную вуаль. Тяжесть ее состояния ощущалась физически. Под навесом покоилась сама секунда ее трагедии, материальное воплощение момента, когда металл превратился из обещания чуда в источник боли.

Позади раздался шорох. Один из мастеровых размашисто перекрестился, другой смачно сплюнул в пыль. Зато третий пожирал глазами изломанную ступицу, явно прикидывая в уме варианты усиления узла. На таких упертых технарях, рассматривающих проблему в упор, и держатся все грандиозные затеи. Болтуны и восторженные зрители отсеиваются первыми.

Выпрямившись, я оперся на трость и неспешно оглядел двор. Тверь вполне обоснованно отказывала нам в слепом доверии. Пролитая кровь обязывала нас делом доказывать готовность воскресить проект, избавив людей от парализующего ужаса.

Она продолжала изучающе смотреть на обломки, и для начала этого было более чем достаточно. На сегодня, наверное, хватит.

Добраться до Ивана Петровича удалось ближе к ночи. Предварительно Беверлей извел всех вокруг: дважды перевязал Екатерину, обругал качество местной воды и едва не прибил тверских слуг, державших чистые тряпицы за непозволительную роскошь. Удовлетворившись результатом, доктор безапелляционно заявил о пробуждении старика. Сил у пациента оставалось ровно на один короткий разговор. Спорить с подобным врачебным тоном здравомыслящему человеку не полагается. Проблема заключалась в том, что к Кулибину я ехал совершенно не за здравым смыслом.

Отведенная больному комната разительно контрастировала с привычной средой старого мастерового. Слишком тихо, чересчур опрятно. Белоснежные простыни, мерцающие свечи, лекарские пузырьки на столике умывального таза. Посреди этого стерильного великолепия лежал сам Иван Петрович — с рукой в лубке, с туго перебинтованной грудью, разом сдавший лет на десять. В его распахнутых глазах читалась успевшая пустить корни разрушительная мысль, сводящая в могилу: «Все погубил я».