— И я это приметил, — подтвердил Ермолов. — Даже досадно стало. Ждешь от Юсупова привычной пакости, а он — живой.
— Именно. Живой. В нем пока больше движения, чем тины.
Ермолов усмехнулся.
— «Больше движения, чем тины». Запишу.
— Только не в официальный журнал, прошу вас.
Самое неприятное открытие последних месяцев заключалось в том, что Саламандра с его ремесленным упрямством оказался связан с теми же нервами государства, что и Литта или Юсуповы. Красота, честь, нажива и государева милость жили в одном доме, где давно подгнили перекрытия.
— Выходит, — подытожил Ермолов, — внизу таскают камни, наверху их покрывают, а отдуваются в итоге ведомости.
— Бумага тоже может держать ответ, — возразил Сперанский. — Если у государства хватает смелости дочитать её до конца.
— А оно боится.
Ермолов снова уставился в окно.
— Скверно это, Михаил Михайлович. Страна у нас огромная, живая — и вся в дорогой грязи.
— Зато она еще способна эту грязь замечать.
— Какой толк видеть, если не умеешь вычистить?
— Толк в том, что рано или поздно придется перестать себе врать. В этот миг и появляется надежда.
Ермолов промолчал. Слово «надежда» в устах интеллектуалов его раздражало — ему были ближе «служба» и «порядок». Но возражать он не стал. Где-то в глубине души он и сам чувствовал: их общее дело давно переросло поимку одного виновного. Решалось нечто большее — кто в этой империи еще способен сохранить чистоту, стоя по щиколотку в нечистотах.
Глава 21
Дорога кончилась внезапно. Поместье вынырнуло из-за поворота прежде, чем я успел это осознать. После Твери взгляд по инерции искал заводской двор, где каждый шаг отдает то делом, то бедой. Здесь же всё стояло на своих местах с таким спокойствием, что поначалу не верилось. Июньский свет лежал на заборе, на крыше, на листве в саду, золотил еще сырую землю.
Мы проехали ворота, и остановились у широкой лестницы в здание.
Первым, без лишнего шума, спрыгнул на землю Иван. Помощь его — протянутая рука — была скорее данью порядку, нежели моей насущной нужде; следом он споро выгрузил дорожный ящик и сумку. Вся его верность состояла из таких молчаливых движений, лишенных подобострастия. Сделал дело — и остановился, будто ничего особенного не произошло.
Ступив на землю, я навалился на трость и глубоко вдохнул.
Вот здесь меня и накрыло по-настоящему. Пахло свежим ржаным хлебом, у которого корка еще хранит печной жар, а мякиш исходит живым духом. После Твери этот запах был таким родным. Человек не сразу понимает, до чего измотан, пока в нос не ударит ароматом родного дома.