— Жаль, что уезжаете, — произнесла Екатерина.
— Приходится, ваше высочество. Иначе рискую превратиться в часть дворцового интерьера.
— Не льстите себе. Для мебели вы чересчур колючи.
— Зато функционален.
— Увы.
Беверлей натужно прокашлялся.
— Повторюсь, — начал он, — хоть в этом доме настойчивость и считают дурной английской привычкой. Света — минимум. Ветра — избегать. Повязки — по часам. Мазь наносить тонко. Никакой самодеятельности, сударыня.
— Доктор, — вздохнула Екатерина, — если вы продолжите в том же духе, мой рубец затянется просто из чувства протеста, лишь бы вы замолчали.
Я поклонился британцу.
— Видите, Фома Фомич, без моего прикрытия вы для неё — легкая мишень.
— К тому и шло, — буркнул он.
Затем я повернулся к Аннушке.
— Анна Николаевна, — обращение теперь вышло естественным, без тени былой натяжки. — На вас вся надежда.
Она вскинула взгляд. В нем промелькнуло удивление.
Внутренне я усмехнулся собственной метаморфозе. Поразительно, как быстро умеет «переобуться» сознание, когда наконец замечает очевидное. Но вслух, разумеется, я остался сух.
— Вы держите порядок не хуже доктора, но делаете это тише. Здесь это качество незаменимо.
— Постараюсь, чтобы ваше отсутствие не сочли облегчением, Григорий Пантелеич, — ответила она спокойно, без тени кокетства.
— Почти дружба, — заметил я.
— Нет. Просто память. Вы сами говорили: в серьезном деле всё держится на точности.
Я ответил ей коротким кивком и принял у Ивана перчатки. Попрощался с Екатериной. Она была взвинчена, правда, я не понимаю почему. Судя по сжатым пальцам и явно сбитому дыханию, она хотела что-то сказать, но не решалась.
Я направился к карете. Ящик со слепком покоился надежно.
Пора. Я возвращаюсь в Петербург.
Глава 20
Московский тракт. 1810 г.
Два человека только что провели полдня в одной комиссии, видели тех же свидетелей, слышали те же слова и вышли оттуда с разным, хотя и одинаково приятным осадком. Пока карета шла ровно, а колеса то вязли в сыром весеннем месиве, то вновь брали сухой участок, внутри держалось молчание, которое лишь с виду похоже на покой. Лошади пофыркивали, снаружи перекликались ямщики, а тишина в салоне копила в людях лишнее.
Широко расставив ноги, Ермолов сидел у окна и смотрел сквозь дорогу. Сперанского же отличала та особая столичная неподвижность, за которой всегда скрывается работа ума. Неопытный человек легко принял бы её за холодность, однако Ермолов знал спутника достаточно, чтобы не путать эту манеру с пустотой.
Комиссия хоть и закончилась без ожидаемой многими развязки, не ушла в прошлое окончательно. В Москве остались неожиданный напор Екатерины и государева двусмысленная милость. Каждый видел одно и то же, а понял — свое. И всё же именно эта комиссия с её частным поводом вытащила на поверхность совсем другой разговор. Речь шла о том, как устроено тело империи, если его чуть сковырнуть ногтем.